"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Хотелось спросить – он что? Он же – что?! Что вы его так все боитесь, этого олимпийца, что ты готов приколотить к скале лучшего друга?!

Но Ифит не спрашивал. Сидел, бездумно трогал остывающий адамантовый клин. Скованный из боли и горечи.

В мысли будто загнали сотню таких клиньев: толкались, распирали, кололись… не укладывались – хоть убей. Прометей Провидящий. Участвовал в заговоре. Против Климена Громовержца.

– Это ложь, – первое, что сорвалось с губ.

Думающий Наперед не мог пойти на низость. Не мог ударить в спину. Подразумевалось само собой – он честнейший и добрейший из богов и титанов. Защитивший мать от тирана-отца, имя которого она до сих пор не осмеливается произносить. Взявший под опёку маленького Ифита, обучивший его кузнечному ремеслу, и умению играть на кифаре, сковавший ему стрелы…

И сеть, – подсказала вдруг память. Тонкую, гибкую, прочную сеть, которой можно удержать бога. Ты любовался искусной ковкой и гладил пальцами легкие, почти невидимые нити. И спрашивал: «Для чего, учитель?»

Провидящий молчал или отвечал: «Чтобы поймать Судьбу». И потом улыбался. А в перерывах между работой просил спеть – и ты пел, и кифара вторила тебе, и отзвуки твоей песни путались в нитках остывающей сети для Громовержца…

– Его заставили, – вот, что он сказал после. И тут же подумалось – кто? Сын Япета был известен своей непоколебимостью. Нежеланием идти на поводу у кого бы то ни было.

Значит, он пошел на это сам. Значит…

– Так было надо, – прошептал Ифит едва слышно, но Гефест содрогнулся могучим телом, замахал руками: молчи! Молчи! Не смей о таком! Как это – надо, для чего – надо?! Это же Громовержец…

Ифит промолчал. Упрямо тряхнул головой – пусть Громовержец. Пусть кто угодно. Провидящий что-то знал. Что-то, что заставило его поднять руку на недосягаемое – на Кроноборца. И почти что стать Клименоборцем – чтобы отвести что-то страшное – от кого?

Наверное, от всех.

– Я пойду к нему, – сказал тогда Ифит, выслушав Гефеста до конца.

Хромец, который как раз делал глоток вина из меха, поперхнулся. Долго кашлял, разбрызгивая вино. Выкашлял:

– К кому?!

– К Владыке Климену. Пойду и объясню всё. Я не отступлюсь. Если он мудр – неужели он не поймет, что что-то важное толкнуло Провидящего на такой шаг? Если справедлив, как поется в песнях – разве он не заменит казнь хотя бы на изгнание? А если так милосерд…

Тогда он сказал это зря. Потому что Гефест опять принялся размахивать руками. Объяснял с надрывом – это же сам Громовержец! Это его слово, его суд, его кара! Царь никогда не берет слов назад. Царь не станет слушать взбалмошного юнца, особенно если тот – еще и подмастерье осужденного на муки титана. Царь сказал – значит будет…

Будет. Будет.

Он не видел казни: Гефест запретил идти с собой. Понесся на своей колеснице куда-то к Олимпу, а куда потом – не поймешь. Ифит долго сидел на берегу у моря, жадно вслушивался в соленые вздохи, и пытался сложить песню, в которой была бы – надежда. Потому что вдруг Милосердный смягчится и возьмет слова назад, вдруг выяснится, что это все же не учитель, вдруг Гефест решится…

Песня не сложилась, и Хромец, заливаясь слезами, прибил учителя к стене – выставил обнаженного на потеху лучам Гелиоса, жестоким ветрам, хищным птицам. В тот день Ифит не явился посмотреть на кару. Не смог пересилить себя, взглянуть в глаза учителя. Сидел на берегу, ненавидя себя за собственную трусость, и стоны кифары сплетались со стонами чаек в песнь скорби.

Потом он пошел к Зевсу: Морской Владыка хорошо относился к матери, даже когда не был Морским Владыкой. Уважал деда, привечал Ифита на своих пирах, почти как сына. Иногда казалось – Зевс рад был бы, чтобы вместо Гефеста у него был Ифит.

– Разве нельзя как-то повлиять, – спросил Ифит шепотом, когда очередной пир начал клониться к закату, и по залу неспешно, плавно задвигались танцовщицы-океаниды. – Разве нельзя сказать ему, объяснить…

И Зевс утратил свою всегдашнюю бесшабашную веселость. Сверкнул серыми глазами остро и печально, ответил, нахмурившись:

– Мой брат непреклонен. Я говорил с ним, но переубедить не смог: его решение о Прометее осталось неизменным. Брат гневается на него за то, что тот поддержал Посейдона. Я пробовал настаивать – и знаешь, что он мне ответил?

Покачал вином в кубке, как бы думая – говорить или нет. Понизил голос, поверяя тайну только одному Ифиту:

– Он ответил, что избрал самое мягкое наказание. Потому что покарал только Прометея, не тронув его родных.

Вино пролилось внутрь уксусом, отдалось оскоминой. Провидящий был прав, помогая заговорщикам, – захотелось крикнуть гневно. Если тот, на троне, действительно настолько слеп и жесток – он хуже Крона, которого сверг.

– А разве ты… – задохнулся Ифит.

Зевс прижал палец к губам, улыбнулся рассеянной улыбкой. Благосклонно кивнул виночерпию, который наполнил его чашу опять.

– Будь осмотрительнее в речах и даже в мыслях, о юный Ифит. В этом мире нет силы, способной противостоять Климену Великому, Климену-Стрелку, Климену-Мудрому, обладателю лука Урана. Хей! За брата моего, непобедимого и милосердного!

Ифит слушал, как осоловевшие от сытости и вина гости дружно подхватывают тост – и чувствовал, как там, в груди, медленно рождается тетива. Свивается из тонких струн бессилия и горечи, чувства потери и несправедливости. Крепнет и натягивается.

– Это пока что, – шепнул он, и Зевс Морской сделал вид, что не услышал этого.

…кифара поет гневно, звучит не песней нереид – яростным призывом. Вы все трусы – поет кифара. Все трусы, неспособные выступить против этого, который засел на золотом троне. Что с того, что у него – лук Урана? У меня тоже есть лук. Его сделал мне Гефест, а стрелы – Прометей, прибитый к скале, и придет час – я напитаю эти стрелы ядом, который…

Ифит опомнился, тряхнул головой, укоризненно глянул на кифару – опять завела в воспоминания, гинаика! Пальцы дрогнули, и вернулся дрянной, тревожный, неровный напев.

Он знал, что нужно делать – и не решался. Откладывал каждый день, надеялся отчаянно: может – решился Гефест? Или может – Зевс? Или Эпиметей? Япет? Ну же, кто-нибудь? Но все они – могучие и властные – отсиживались во дворцах и боялись пойти против воли Кроноборца, и Ифиту наконец начало казаться,