"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

был прикован, держась пробитую адамантием грудь. Страшная рана тихо зарастала плотью. Ифит бросился к учителю, помог ему, поддержал. Подумал с дрожью: Зевс ведь говорил, что наказание должно было быть страшнее. Что Климен Криводушный хотел послать орла, который бы терзал Провидящему печень – день за днем, а за ночь она бы снова отрастала. И если бы не вмешался сам Зевс с просьбой пощадить…

Прометей оперся на плечо ученика тяжело, сделал два шага, не удержался, сел на песок. Спросил горько и безнадежно:

– Зачем?

«Потому что такова моя Ананка», – попросилось с языка.

– Потому что таково мое решение, – сказал Ифит, чеканя слова. – Прости, что шел так долго, учитель. Мне нужно было прийти сразу же после того, как тебя покарали.

И понял, что Прометей спрашивает не у него. Провидящий обращался к Зигии, которая все так и смотрела на море, будто силилась рассмотреть что-то в дали.

Или ждала, пока высохнут слезы.

Ответ долетел еще слышно – море слишком тревожно стучалось в скалы.

– Потому что тебя покарали несправедливо. В этом уверены все, ты знаешь, Провидящий?

– Все? – хрипло повторил Прометей.

– Все, – донеслось с порывом ветра. Зигия повернула лицо к титану, и Ифит понял: она не нимфа, она – неизмеримо больше. – Я говорила с твоей женой. Она будет ждать на острове Грай. Забирай ее и уходи туда, где гнев Эгидодержца будет тебе не страшен.

– Такие места есть?

– Проверь.

– Мои братья… племянники…

– Их не покарают. Не забывай, что его прозвали Справедливым, – и когда Прометей вскинулся, чтобы спросить еще что-то, добавила тихо: – Ты понял верно.

И – умолкла, снова став златоволосой нимфой в охотничьем костюме. Бездумно трогала тетиву лука: натягивала и отпускала. Провидящий молчал. Наконец прошептал:

– Зачем тебе мой ученик?

Губы Зигии тронула слабая улыбка. Ифит отчаянно ловил ее взгляд – но она смотрела только на Прометея.

– Слабой женщине не вытащить адамантовый клин. Не разбить оковы. Это под силу лишь могучему герою – и я его нашла. Никто не узнает, Провидящий. Ты можешь не бояться за ученика.

Ифит вслушался – с насмешкой ли его назвали героем? Так и не разобрал, впрочем, какая разница. Мать всегда говорила – думать нужно о важном. Важное – она говорит так, будто прощается… не прощается же она, в самом деле?

И еще важно это неотступное, тревожащее чувство – будто в молчании между этими двумя больше, чем в словах.

– Что взамен? – упало с губ Прометея. Златоволосая Зигия взглянула устало. Словно подставила синеву глаз под взгляд Провидящего – на, смотри, ищи, что я могу скрывать. Махнула рукой и медленно побрела по серому, слишком мягкому песку.

К морю, – понял Ифит. К морю, чтобы волна омыла ей ноги, как омывает подножия скал. А потом она разведет руки и исчезнет, а я…

Я не смогу спать, и играть, и дышать.

Он все ждал – вдруг обернется, позовет, но она не оборачивалась. Тогда крикнул: «Постой!» – и кинулся следом.

Она не взглянула, когда он оказался рядом. Бросила тихо:

– Что тебе, морской?

– Ты ведь придешь еще? Туда, на берег?

– Нет.

– Тогда скажи мне, как найти тебя. Скажи мне, потому что я все равно буду искать тебя – годы… столетия… сколько бы не потребовалось.

– Смешной мальчик… зачем тебе меня искать?

– Чтобы смотреть на тебя. Петь тебе. Быть возле тебя!

– Ты безумец.

– Безумие истинно – так говорит Лисса. Я не боюсь ее, она любит слушать мои песни. Это безумие вернее многих. Я буду искать тебя, потому что никогда не буду искать никого больше. Никакого… другого.

Тени ползли по песку. Две – стремительные и легкие, убегающая и догоняющая.

И первая замедляла шаг.

– Я искала героя, не возлюбленного, мальчик. А если я скажу, что не хочу твоей любви? Не хочу, чтобы ты искал меня?

– Кто не хочет любви?

– Та, у кого ее не может быть.

– Те, кто твердит себе, что у них чего-то не может быть, обычно желают этого вдвойне. Разве не так?

Она обернулась, взглянула на него с искривленными от боли губами – и он торопливо коснулся этих губ, чтобы у него осталось на память хоть что-то.

– Я не буду искать, если ты не хочешь, – шепнул, когда она рванулась назад. – Но я все равно буду тебя ждать. На том самом месте.

– Я не приду.

– Потому что я противен тебе? – он не дождался, пока она солжет, вгляделся в глаза и ответил сам: – Потому что боишься. Себя. И не только себя. Скажи, у твоего страха есть имя?

– У моего страха не одно имя, – проговорила, задумавшись и устремив взгляд в себя.

– Значит, я угадал и ты несвободна?

– Ты угадал, морской. Титаны в Тартаре свободнее меня

– А твое сердце?

Она молчала. Смотрела, как настойчиво бьются о скалы волны. Как гордо возносят головы. В надежде однажды прижаться – и никогда не отхлынуть назад.

– Я всегда буду петь для тебя, – сказал Ифит. Поднял ее ладонь к губам. Коснулся полосы от тетивы, врезавшейся в кожу. Она не отняла руки, и он отпустил ее сам – словно звук с кифары. Выдохнул: – Теперь всегда – только для тебя.

Перехватил кифару – и гинаика выплеснулась в переливчатой мелодии о золотых волосах и синеве глаз. О том, что красота Афродиты – ничто, и о лучнице, которая шлет стрелы любви и сражает наповал с первого выстрела-взгляда.

Как просто, – пела гинаика. – Я – море… ты – скалы… Разве есть скала, которая не мечтала бы услышать песню моря?

Ифит играл с закрытыми глазами. Чтобы не видеть, как она шагает в волны, словно в бой. Изламывая мир вокруг себя, возвращаясь туда, откуда пришла.

Наверное, в мечту.

– Безумец, – сказал подошедший Прометей.

Учитель жадно вдыхал морской воздух. Растирал грудь, на которой теперь виднелся глубокий, не до конца заживший шрам. И смотрел с жалостью, с горечью… с ужасным предвидением.

– Пойдем. Тебе придется сопровождать нас с женой в скитаниях на краю света – если Аид узнает, кто…

– Я его не боюсь, – легко возразил Ифит. – И я никуда не уйду. Здесь она.

– Ты не знаешь, кто она.

–