Переломный год - Роман Смирнов

— Курт попросил. Полковник Шарфе. Мой двоюродный брат. Он сказал — нужна одна вещь со склада, учебная, для занятий в его отделе. Я не спрашивал, для каких занятий. Он сказал — учебная.

— Вы знали, что полковник Шарфе не состоит ни в каком отделе и уволен из армии два года назад?

Пауза.

— Да.

— И выписали?

— Он мой брат.

Бойнебург не стал продолжать. Формула была простая. Шарфе попросил. Грайфе выписал. Не потому что верил в переворот, не потому что хотел смерти канцлера, не потому что ненавидел Бека. Потому что Курт попросил, а Курт это семья, и когда семья просит, ты не спрашиваешь. Он спрашивал потом, ночами, лёжа в этой маленькой квартире и глядя в потолок, и ответов у потолка не было, и он засыпал, и утром шёл на службу, и выписка лежала в журнале, закрытая его подписью, и никто не проверял. Месяц.

Грайфе арестовали. Он оделся, взял документы, попросил разрешения закрыть окно на кухне. Полицейские разрешили. Бойнебург ждал в коридоре.

Оставался один слой между Грайфе и канцелярией. Человек, который устроил Хальдерсбурга на должность. Инициалы «В. У.» во второй: «кадры, размещение». Ветеранское управление.

Нашёл за три часа. Кадровая картотека ветеранского управления была невелика, восемьдесят шесть сотрудников. Из них доступ к размещению офицеров на должности в правительственных учреждениях имели четверо. Из четверых один — Вильгельм Рашке, пятидесяти трёх лет, бывший унтерштурмфюрер СС, переведённый на гражданскую службу в сорок втором году, при расформировании, — имел в послужном списке единственную аномалию: он подписал рекомендацию на полковника Хальдерсбурга для «временного прикомандирования к канцелярии рейхсканцлера по вопросам социального обеспечения ветеранов» в феврале сорок третьего. Рекомендацию завизировал его непосредственный начальник, штатная процедура, не вызывающая вопросов.

Бойнебург поднял финансовые документы. В марте на личный счёт Рашке в «Дойче Банк» поступил перевод в размере четырёх тысяч рейхсмарок от торгового дома «Бруннер и партнёры». Назначение платежа: «консультационные услуги по управлению имуществом». Бруннер платил открыто, через свою фирму. Даже не прятал.

Рашке взяли на рабочем месте, в обеденный перерыв. Он ел бутерброд с сыром, когда в кабинет вошли двое полицейских. Посмотрел на них, отложил бутерброд на салфетку и встал. Сказал: «Я знал, что придёте.» Больше он не сказал ничего ни на допросе в тот вечер, ни на следующий день. Молчал профессионально, глядя в стол, как человек, который давно решил, что молчание безопаснее слов. Это не имело значения: бумаги говорили за него.

К вечеру двадцать второго августа, после облав по одиннадцати адресам из эрхардовского списка, Бойнебург имел полную картину.

Ячейка: четверо. Хальдерсбург был исполнителем, внедрён в канцелярию через Рашке. Эрхард выступал организатором, база в Айхенвальде, вёл учёт, набирал людей, хранил документы. Бруннер обеспечивал деньги: четыре тысячи Рашке, оплата содержания усадьбы, оплата обслуги. Шарфе держал связи, написал текст обращения, через Грайфе добыл взрыватель. Сам Эрхард собрал устройство: инструкция по сборке была на последней странице третьей, аккуратным почерком, со схемой.

Снабженец: Грайфе. Не заговорщик, инструмент. Родственная услуга, за которую его будут судить, и он это знает.

Посредник: Рашке. Бывший эсэсовец на гражданской службе, продавший доступ за четыре тысячи марок. Нацистское подполье не причастно. Если бы за ними стояла сеть, а не пятеро обиженных, они бы не сидели в усадьбе с одной радиостанцией и двенадцатью ефрейторами.

Сеть: отсутствует. Ветви: отсутствуют. Другие ячейки: не обнаружены. Эрхардовский список на двадцати двух страницах содержал шестьдесят четыре фамилии, из них пятьдесят восемь совпали с арестованными и убитыми в ночь штурма, а оставшиеся шесть при проверке оказались адресами магазинов, мастерских и одной прачечной в Потсдаме, которой пользовалась обслуга усадьбы.

Бойнебург закрыл последний переплёт. Положил на него ладонь левой руки. Сидел так минуту, глядя на стену перед собой. На стене висел план Берлина, на котором вчера утром он отмечал адреса: Шарлоттенбург, Грюневальд, Тиргартен, Потсдам. Четыре красных кружка. Теперь к ним добавился пятый, Ораниенбург, склад. И шестой, Зюдштрассе, квартира Грайфе. И седьмой, ветеранское управление, Рашке. Семь точек на карте, семьдесят два часа работы. Заговор, уместившийся в три чёрных переплёта и одну банковскую выписку.

Это была хорошая новость. Это означало, что Бек в безопасности, что армия чиста, что за дверью никого нет. Это была хорошая новость, и от неё Бойнебургу не стало легче, потому что он знал: если пятеро смогли, смогут и другие. Не эти. Следующие.

Он снял трубку и набрал номер Шарите.

Ответила дежурная сестра. Бойнебург назвался, попросил соединить с палатой канцлера. Долгий гудок: четыре, пять, шесть. Потом щелчок.

— Бек.

Голос был тише, чем позавчера. Морфин или усталость, Бойнебург не отличил.

— Господин канцлер. Бойнебург. Расследование закончено.

— Слушаю.

— Ячейка — четверо. Хальдерсбург, Эрхард, Бруннер, Шарфе. Плюс снабженец — обер-лейтенант Грайфе, интендантская служба, двоюродный брат Шарфе, достал взрыватель с трофейного склада в Ораниенбурге. И посредник в ветеранском управлении, действовал за деньги. Бывший эсэсовец, но на гражданской должности, без связи с подпольем. Рашке. Арестован.

Пауза. Бойнебург слышал, как Бек дышит, медленно, через нос, с тем лёгким присвистом, который появляется, когда повязка на груди сидит туго.

— Шарфе?

— В Гамбурге. Взят вчера. Везут.

— Когда будет здесь?

— Завтра к вечеру.

Снова пауза. Длиннее.

— Допросите его сами, Бойнебург. Я хочу знать одну вещь. Не как. Как — я понял. Я хочу знать зачем.

— Слушаюсь, господин канцлер.

— И ещё. Когда закончите с Шарфе — приезжайте ко мне. Не звоните. Приезжайте.

— Слушаюсь.

Бек положил трубку первым. Бойнебург подержал свою ещё секунду, потом опустил на рычаг. Сидел, не двигаясь. Правая рука в гипсе лежала на столе, поверх эрхардовского почерка, поверх аккуратной каллиграфии человека, который полтора года планировал убийство канцлера и вёл при этом бухгалтерию.

За окном темнело. Август кончался. Звон в ухе сменился на низкую ноту.

Бойнебург встал, убрал документы в сейф, запер, положил ключ в левый нагрудный карман. Выключил лампу. Вышел из кабинета. В коридоре было пусто: комендантский час для штабных помещений начинался в двадцать два, и все, кому не положено, уже ушли. Остались двое караульных у входа на этаж, и ефрейтор Циммерман, которая сидела в приёмной и печатала протокол допроса Грайфе, хотя никто не просил её оставаться.

— Циммерман. Идите домой.

— Я закончу через десять минут, господин полковник.

— Идите домой, Циммерман. Протокол подождёт до утра. Всё подождёт до утра.

Она посмотрела на него коротко, без слов, тем взглядом, каким смотрят на человека,