Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

воде, в стекле, в медной вывеске, в чёрной луже у стены. Иногда меняла сторону улицы без объяснения. Иногда останавливалась у прилавка, будто заинтересовалась гнилыми яблоками, и только через несколько секунд Никон понимал, что она пропускает впереди двух мужчин с одинаковыми поясами. Саверий шёл позади Никона и, несмотря на возраст, двигался удивительно уверенно. Не быстро, но так, как ходят люди, которые знают, где на улице лучше не наступать не из-за грязи, а из-за памяти места.

Футляр с пуговицей под рубахой становился то холоднее, то теплее. На некоторых поворотах он молчал. На других тихо стучал, как крошечный палец по кости. Никон старался не смотреть внутрь Чтением каждую минуту. Саверий был прав: чем глубже он смотрит, тем заметнее становится. Но держать связь совсем глухой не удавалось. Пуговица тянула на юго-восток, не как компас, а как воспоминание о человеке, которого куда-то вели против старого имени.

— Она реагирует? — спросила Мирана, не оборачиваясь.

— Да.

— Сильно?

— Становится чаще.

— Значит, близко к зоне.

— К какой зоне?

— Где имена уже не держатся крепко.

Никон хотел спросить, что это значит, но Саверий тихо сказал:

— Потом.

Значит, сейчас не место.

Они миновали Рыбный двор, где воздух был густ от соли и гнили, прошли под мостом, по которому стучали колёса телег, и вышли к старой части города. Здесь дома становились ниже, стены грубее, а камень под ногами — белесым, будто в него въелась пыль. Известь. Сначала Никон почувствовал её запах: сухой, едкий, щёлочной, разъедающий горло. Потом увидел землю. Она была не серой, как в обычных переулках Вельмарка, а светлой, пятнистой, местами почти белой, будто улицу посыпали костной мукой.

— Старые известковые ямы, — сказала Мирана.

Говорить здесь она стала тише.

Район выглядел полузаброшенным, но не пустым. Это было хуже. Пустое место сразу говорит о смерти. Полуживое — умеет притворяться. Здесь стояли старые гасильные сараи, низкие склады, полузакрытые мастерские, где когда-то работали с камнем, кожей, костями и тем, что требовало сильной вони, чтобы заглушить ещё более сильную. Из некоторых окон шёл дым. У одной стены сидела женщина и чинила мешок. Двое мальчишек катали обруч, но, увидев Мирану, сразу исчезли в щели между домами. На углу стоял человек с пустой тележкой и делал вид, что ждёт груз. Его взгляд скользнул по Саверию, задержался на Никоне, потом ушёл.

Пуговица стукнула.

Никон тихо сказал:

— Имя.

Мирана замедлила шаг.

— Кто?

— Не знаю. Отклик на зону. Или на человека с тележкой.

Саверий буркнул:

— Не смотрим.

— Я и не смотрю.

— Ты уже звучишь так, будто смотришь.

Мирана свернула в узкий проход между двумя сараями. Там пахло мокрой известью и старой тканью. На стене возле прохода был знак. Небольшой. Почти незаметный. Кто-то провёл зелёным воском по кирпичу, оставив вытянутую каплю, а над ней процарапал короткую линию. Если смотреть быстро — просто грязь. Если знать, что ищешь, получался фонарь.

Зелёный фонарь.

Не настоящий. Символ.

Никон остановился.

Пуговица под рубахой ударила так сильно, что он почувствовал толчок кожей.

Перед глазами вспыхнули строки:

[Знак зелёного фонаря]

[Тип: метка приёма / место без вопросов]

[Функция: обозначает безопасный вход для вещей без происхождения и людей без имён]

[Остаточный след: перепись / обмен / скрытая передача]

[Опасность: высокая при предъявлении личных меток]

Он схватился за стену.

— Что? — спросил Саверий.

— Метка. Место без вопросов. Принимают вещи без происхождения и людей без имён. Опасно предъявлять личные метки.

Мирана посмотрела на футляр под его рубахой.

— Значит, пуговицу не достаём.

— Ни при каких обстоятельствах, — сказал Саверий.

— А если она укажет?

— Пусть указывает молча.

В проходе стало прохладнее. Слева за стеной слышались голоса. Низкие, спокойные, рабочие. Не пьяная болтовня, не рыночная ругань, а речь людей, занятых делом. Мирана подняла руку, требуя тишины, и повела их дальше, через низкую арку. Саверий остановился перед ней.

— Дальше я не иду.

Никон обернулся.

— Почему?

— Потому что отсюда меня знают не как покупателя, а как старую неприятность. Мирана проведёт тебя до края ям, посмотрит знак, проверит, есть ли там Нелла или мальчишки с пуговицами. Если увидишь Серых — не разговариваешь. Если они увидят тебя — уходите. Не торгуешься. Не доказываешь. Не читаешь их мешки. Понял?

— Да.

— Скажи полностью.

Никон выдохнул.

— Не геройствовать. Если Серые появятся — бежать.

— Чудо. Он способен повторять.

Мирана сказала:

— Если он зависнет, я его брошу.

— Нет, — ответил Саверий. — Если он зависнет, ударь ниже рёбер. Воздух вернёт его быстрее добрых слов. Если не поможет — тогда бросай.

Никон посмотрел на него.

— Ваше доверие согревает.

— Оно не должно согревать. Оно должно продлевать жизнь.

Саверий протянул ему маленький мешочек.

— Чёрная соль. Не сыпать без нужды. Если вещь начнёт звать по имени — щепотку на язык.

— На язык?

— Ты хотел сладкую пилюлю?

— Что будет?

— Плохо. Но не так плохо, как если ответишь.

Никон взял мешочек.

Саверий задержал его руку.

— И ещё. Если услышишь дальнюю полку — не важно где, в ямах, на улице, во сне, в чужом голосе — не отвечай. Она теперь знает, как звучит твоё имя. Может попробовать чужими ртами.

— Понял.

— Нет. Но другого времени объяснять нет.

Он отпустил.

Мирана уже шла вперёд.

За аркой начиналась старая дорога к ямам. Здесь известь была повсюду. Белая пыль лежала на камнях, на стенах, на брошенных досках, на старых колёсах, на разбитых глиняных трубах. Под ногами хрустело. Воздух щипал глаза. Вдали виднелись сами ямы — не глубокие провалы, как представлял Никон, а несколько широких котловин, наполовину засыпанных, наполовину закрытых настилами. В некоторых стояла мутная вода, в других белели сухие пласты. Между ними тянулись деревянные мостки, старые рельсы для тележек, полуразрушенные навесы. Когда-то тут работали открыто. Теперь место стало другим рынком.

И люди здесь были.

Не много. Но достаточно.

Двое у ящика с тканями. Один у тележки с костями — Никон надеялся, что животными. Трое у старого сарая, перебирающие мешки. Женщина в сером платке, записывающая что-то на дощечке. Подросток, несущий связку ремней. И ещё несколько фигур в одинаково невзрачной серой одежде, которые двигались слишком слаженно, чтобы быть случайными сборщиками.

Мирана не остановилась.

— Не смотри долго, — сказала она.

—