Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

нижней частью лица. У меня середина лица была заметно площе, рот не так выступал, а нижняя челюсть казалась широкой, но не такой вытянутой. Ноги достались хуже: при длинных переходах колени быстрее начинали ныть, стопы уставали, и на ровном месте я шёл медленнее большинства взрослых мужчин. Зато руки росли вполне удобными. Пальцы хорошо держали тонкие заготовки, плечи не мешали работать перед собой, и с возрастом я почти перестал замечать отличие от окружающих там, где требовалась сила кистей.

Роды оказались для неё тяжёлыми и долгими. Женщины потом показывали жестами, сколько было крови, как она слабела и всё реже дышала. Ребёнка она успела прижать к себе, но кормить уже не могла. Мне повезло, что у другой женщины в группе недавно родился сын. Она сначала отталкивала меня от груди, потом всё-таки позволила сосать, а через несколько дней я уже спал рядом с её ребёнком и получал молоко наравне с ним. Эта женщина стала моей приёмной матерью, а её сын рос рядом со мной с первых дней.

Он с раннего детства двигался быстрее и точнее большинства ровесников. Там, где другие дети цеплялись за ветки обеими руками или долго выбирали, куда поставить ногу, он пробегал по наклонному стволу, перепрыгивал на соседнюю ветвь и уже оттуда звал остальных. Когда мы подросли, взрослые стали называть его Ловкой Птицей. Имя быстро закрепилось, а сам он против него не возражал. У меня с именем всё было сложнее.

Первую попытку переименовать меня я помню примерно с двух лет. Старый мужчина с длинными руками подозвал меня, несколько раз показал на мою голову, повторил жест вопроса и предложил имя, которое по смыслу можно было перевести как «Много Спрашивает». Я уже умел сказать достаточно, чтобы ответить ему словами, а не только жестами.

— Меня нужно звать Хурааа, — повторил я и ткнул пальцем себе в грудь.

Он засмеялся, потому что «Хурааа» для него оставалось старым возгласом удачи, хорошей встречи и радости. Потом снова показал новое имя. Я снова назвал взрослому своё настоящее имя. На третий раз старик позвал остальных, и следующие несколько минут группа развлекалась тем, что придумывала мне всё более подходящие варианты. Каждый новый вариант я всё равно отвергал.

Мой брат Ловкая Птица наблюдал за спором возле матери и в какой-то момент тоже ткнул в меня пальцем.

— Его надо звать Хурааа, — неожиданно поддержал меня брат.

После этого спор стал менее интересным. Взрослый мог смеяться над ребёнком сколько угодно, но другой ребёнок уже принял имя и начал им пользоваться. Через несколько месяцев большинство тоже привыкло. Позже меня ещё пытались назвать «Знающий Много», «Первым Находит» и один раз «Плохо Идёт», когда после длинного перехода я хромал сильнее обычного. Последний вариант особенно понравился детям. Я всё равно оставался Хурааа.

Говорить в этом теле оказалось неожиданно удобно. Язык двигался свободнее, чем в нескольких прежних жизнях, губами было легче менять форму звука, а менее выступающие челюсти позволяли произносить сочетания, на которых окружающие часто сбивались. Никакой современной русской речи из этого, конечно, не получалось. Словарь группы оставался маленьким, большая часть смысла передавалась руками, позой, интонацией и тем, что лежало перед глазами. Но мне не приходилось ждать десять лет, пока тело вообще начнёт справляться с более сложными звуками. Уже ребёнком я мог задавать вопросы так, что взрослые понимали хотя бы направление мысли.

Вопросов у меня с каждым месяцем становилось больше. Меня особенно интересовало, почему группа когда-то была больше.

Старики помнили об этом не сами. Они рассказывали то, что слышали в детстве от людей, которые тоже слышали это от кого-то старше. В их версии когда-то существовало место, где еды было столько, что никто не дрался за кусок мяса. Женщины постоянно ходили сытыми и рожали часто. Детей, по словам стариков, умирало очень мало. Люди не болели, старики не слабели, а смерть, по их словам, наступала только тогда, когда человек сам слишком долго жил и переставал хотеть есть.

Потом, по рассказу стариков, пришли какие-то опасные животные. Какие именно, никто уже не мог объяснить. Люди ушли все вместе, но пищи на пути не хватало. Начались драки, слабых съели, сильные разошлись в разные стороны, и с тех пор хорошее место никто не нашёл.

Я слушал этот рассказ много раз и постепенно понял, откуда в нём взялась нелепость. Никакого места с бессмертными сытыми людьми, скорее всего, не было. Когда-то существовала большая хорошо организованная группа, где добычу делили разумнее, детей кормили стабильнее, а людей хватало для разных работ. Через поколения люди перестали помнить сам порядок и рассказывали уже о земле, где еды всегда было много.

Кто этот порядок создал, я не знал. Вождь, другой реинкарнатор или просто особенно способный человек — вариантов хватало. Старики не помнили никакого великого человека и не знали имени того, кто когда-то всё устроил. В памяти стариков сохранился только итог.

Для моих целей такая неопределённость была даже удобна, потому что я тогда уже начал подозревать, где нахожусь. Большое озеро, положение далёких гор, направление сухих русел и ночное небо совпадали с местностью, которую я видел в очень далёкой жизни. Сколько жизней прошло с тех пор, я не представлял. Их было столько, что часть я помнил только отдельными кусками: лицо перед смертью, запах мокрой земли, боль от зубов хищника, несколько сезонов рядом с человеком, имя которого уже не мог восстановить. В этих краях я оказывался и позже. Однажды умер ребёнком, не успев уйти дальше нескольких дневных переходов от места рождения. В другой жизни меня съел леопард. Ещё в одной крокодил утащил меня с мелководья, пока я пытался проверить ловушку. Были черви, от которых тело слабело месяцами, тяжёлый понос, падение со скалы, разгром группы и несколько походов, которые заканчивались раньше, чем я понимал, правильно ли вообще иду.

Зато общее направление я всё ещё помнил: где-то впереди, возле большого озера, когда-то жила Дура. Там стояла её каменная стена, росли пересаженные людьми полезные растения, работали рыбные перегородки, а после её смерти я прожил ещё долгую жизнь, пытаясь сохранить то, что она успела сделать. В последние годы той жизни дети по-прежнему выбивали правый нижний резец, уже не зная, откуда взялся этот обычай. Я сам уже почти не мог ходить, а Ууква приходил к могиле Дуры и всё ещё спрашивал, почему она убила себя при встрече со мной. Я не знал ответа тогда и за прошедшие жизни так