Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— «Валентина Федоровна»⁈

Судья наконец собрался с духом и объявил перерыв, девушки потянулись с площадки на скамейку, рядом с которой стоял Виктор и задумчиво смотрел на чешскую команду.

— Вить, что происходит-то? — спрашивает у него Маша, взяв протянутое полотенце и уже успев отпить из предложенной бутылки с минералкой.

— А происходит слом карьеры. — рассеянно отвечает Виктор, продолжая смотреть на тренера чешской команды: — или я ничего не понимаю или чья-то карьера сегодня полетит вниз стремительным домкратом. Хрусть и пополам…

— Где? — Маша поворачивается и вместе с ним смотрит на чешскую команду, которая стоит у своих скамеек и выслушивает своего тренера.

— Где⁈ — вторит ей Лиля Бергштейн, которая вклинивается между ними и смотрит туда же: — не вижу. Вить?

— Много званых, но мало избранных. — туманно замечает Виктор и поворачивается к ним: — Маш, а ты чего скажешь?

— У них команда сильная. Очень сильная, — отвечает Маша на автомате: — правда эта двадцатка… — тут она спохватывается и складывает руки на груди: — Витька!

— А?

— Юля говорит, что ты манипулятор. И ты снова мной манипулируешь! Не пытайся тему сменить!

— Юля права. Я манипулятор.

— А еще он хлеб в сахарницу макает, я сама видела. — вставляет Лиля: — и храпит и ноги у него холодные — жуть!

— Лилька!

— А я чего? Я — прелесть.

— Она — прелесть. — соглашается с Лилей Виктор: — тут я даже спорить не буду. Вон как на нее этот молодой смотрит… как там его? Дворник? Интересная фамилия. Говорят, он актер!

— Он меня на площади леденцами угощал и такими длинными булочками, длинные и тонкие, вдоль разрезаны, а там сверху какая-то штуковина нанесена, пряная и острая, а потом все вместе в духовке запекается, вкуснотища! — сообщает Лиля.

— Тебе лишь бы поесть. — отмахивается Маша: — Вить, а Вить! Давай говори уже!

— А чего говорить? — вздыхает Виктор: — видишь же, что происходит. Кто-то из руководства на самом верху решил нас наказать, вместо команды второй лиги нам подсунули национальную сборную, сыгранную команду уровня мирового чемпионата. Но заменить капитана они не могли, капитан у них в реестре записана. Вот и вышло так, что все, кроме капитана — из сборной. Они тут — инструмент мести, Маш. Но… — на лице у Виктора расплывается улыбка: — в такие моменты я всегда вспоминаю Александра Грина.

— А? — не понимает Маша.

— Люди не инструменты. — объясняет Виктор: — они решили все по-своему. Чтобы выиграть этот матч они должны были усадить «двадцатку» на скамейку запасных и не трогать ее до конца матча. Но «двадцатка» вышла на площадку, вышла с капитанской повязкой на рукаве и с гордо поднятой головой. Я могу ошибаться, но мы видим там самый настоящий бунт. Она против того, чтобы играть нечестно.

— Лучше бы она это сразу высказала. — ворчит Маша: — а долбить нас игроками сборной в первом сете — это было нормально?

— Она же тоже человек, Маш. — поворачивает к ней голову Виктор: — у нее карьера, у нее амбиции, страх в конце концов. Это международный матч, и я только сейчас понимаю, насколько он важен для них. Полагаю, что на нее очень сильно надавили… а сейчас у нее наконец лопнуло терпение. Как там — «приходит день, приходит час, приходит миг… и рвется связь»! — напевает он.

— Поешь ты просто ужасно…

— Кипит гранит, пылает лед и легкий пух сбивает с ног — что за напасть!

— Боже… пожалуйста прекрати.

Катя Рокотова стояла рядом, сложив руки на груди и все слышала. И ужасное пение Полищука, и его дурацкую манеру все превращать в фарс и нелепые заигрывания Волокитиной… она же капитан!

Но больше всего ее задели слова про то, что люди — не инструменты. Как не инструменты? Она помнила свою игру в сборной, там каждый человек был на своем месте, каждый выполнял свою функцию и если не справлялся, то его безжалостно отправляли в утиль. Вот как ее, например. И она собиралась снова проторить свой путь наверх, но на этот раз — не совершать больше таких ошибок, не промахиваться, стать более эффективной. Стать совершенным инструментом. А тут этот Полищук выдает романтику… да она помнит, что там Грин писал «сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя. Когда начальник тюрьмы сам выпустит заключенного, когда миллиардер подарит писцу виллу, опереточную певицу и сейф, а жокей хоть раз попридержит лошадь ради другого коня, которому не везет, — тогда все поймут, как это приятно, как невыразимо чудесно.»

Это — невыразимая чушь, никто и никогда не станет придерживать своего коня ради того, чтобы подарить кому-то чудо, начальник тюрьмы не выпустит заключенного, а миллиардер не подарит ничего и никому просто так, иначе он быстро перестанет быть миллиардером. Начальник тюрьмы перестанет быть начальником тюрьмы, а станет заключенным сам. Жокей станет безработным. Потому никто и никогда так не делает. Чушь.

Она перевела взгляд на «эту блаженную» Бергштейн и сделала поправку — кое-кто действительно может так сделать. Именно поэтому эту Бергштейн никогда не назначат начальником тюрьмы. Или жокеем, если на то пошло.

Она перевела взгляд на капитана команды «Олимп», девушку с номером «двадцать» на майке. Ее уволят, подумала она, уволят как пить дать. Зачем ты это делаешь, Квета Моравцова? Или она тоже приняла свое поражение и стала просто играть? Может…

— Дульсинея! Дуся! Кривотяпкина!

— Пожалуйста прекрати коверкать мое имя, Бергштейн.

— Давай играть!

Глава 7

Комментаторская будочка в спорткомплексе «Олимп»

Власта, пан Пехачек и «Оранжада»

— … и мы продолжаем наше вещание в прямом эфире! Благодаря нашему