Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

сговаривались. Не кричали. Инстинкт самосохранения, отточенный годами интриг, сработал мгновенно. Три пары глаз встретились в одном паническом взгляде, и три тела рванулись к выходу. К двери, которая вела в коридор, к охране, к безопасности.

Но было уже поздно.

Едва пальцы графа Морис коснулись массивной бронзовой дверной ручки, как та… почернела. Не от жара, а от мгновенного, неестественного обледенения. Иней, черный, как сажа, пополз по дереву двери, с треском замораживая его до самой сердцевины. Одновременно тяжелые портьеры на окнах вспыхнули ослепительно-белым, беззвучным пламенем, которое не жгло ткань, а превращало ее в хрустальную пыль.

Из углов кабинета, из самой тени, что сгустилась под столом, поползли липкие, черные щупальца. Они стелились по полу, оставляя за собой обугленные следы на дорогом паркете, и тянулись к ногам дипломатов.

Окно, зияющее черным провалом в стене, было уже не выходом, а входом. Входом для чего-то ужасного, что и принесло с собой этот запах смерти.

Глава 14

Глава 14

Сутки. Целые сутки я провел неподвижно, в страшном напряжении, затаившись в тени, как паук в центре своей незримой паутины, ожидая, когда все мухи соберутся в одном месте. Я точно знал, что это случится. Их алчность и страх перед возможной потерей контроля над султаном неизбежно должны были заставить их собраться вместе. Тайно, конечно. Афишировать подобные сборища не в их правилах — слишком много глаз, слишком много ушей в этом городе, где даже стены имеют привычку слушать и шептать.

И когда наступил вечер, и три машины под разными флагами, но с одинаковой спесью проследовали в хорошо охраняемый квартал к резиденции нормандского посла, я понял — время пришло. Мое терпение было вознаграждено. Я-то предполагал, что они будут скрываться, а они действуют нагло, в открытую. Совсем себя тут вольготно чувствуют.

Дальше вступил в дело план, отточенный до блеска шестым отделом внешней разведки Приказа Тайных Дел. План, в котором я был не просто исполнителем, а главным инструментом. Пробраться на территорию, охраняемую не только отборными гвардейцами, но и магами средней руки, выставленными в качестве живых сигнализаций, было очень сложной задачей. Для любого другого — самоубийственной.

Но я справился.

Сначала — Образ Орла. Я не просто призвал его скорость — я стал им. Высоко, невообразимо высоко, в ледяной вышине, где воздух был разрежен и пронзительно чист, я парил над сияющим ковром ночного Стамбула. Огни города мерцали внизу, как рассыпанные самоцветы, а резиденция посла была всего лишь маленьким, хорошо освещенным пятачком, опутанным с земли невидимыми нитями магических барьеров. Я видел их своим особым зрением — слабые, пульсирующие свечением. Как паутина.

Паря в воздухе, я ждал, пока патруль магов пройдет подо мной, их зачарованные взоры скользнули по земле и стенам, но никто не поднял головы к звездам. Глупцы.

Затем — резкое пике. Не падение, а управляемое стремление вниз, в самый центр этого пятачка. И на последних метрах — смена Образа. Водяная Змея. Мое тело стало гибким, текучим, почти невесомым. Я не упал на крышу — я стекал по стене особняка, как капля дождя, бесшумно, не оставляя следа. Моя суть слилась с прохладной штукатуркой, с влагой ночного воздуха. Замер у окна кабинета на втором этаже — того самого, что выходило в глухой, внутренний дворик. Окна, защищенного магическими чарами.

Я слышал каждое их слово. Каждое отвратительное, пропитанное цинизмом и предательством слово. Они сидели в нескольких метрах от меня, за стеклом и камнем, и спокойно, с ледяной жестокостью, решали судьбу моей страны. Обсуждали, как стравить двух «варваров», как затем добить ослабленного победителя. Пламя ненависти, всегда тлевшее где-то в глубине моей души, разгоралось с каждой секундой, с каждой произнесенной ими фразой. Оно не было слепым и яростным — холодным, как обсидиан, и тяжелым, как свинец. Не эмоция, а приговор, что обжалованию не подлежит.

Что ж. Приговор им был вынесен. Смерть. Но даже смерть, эту конечную и бесповоротную точку, следовало обставить так, чтобы она принесла максимальную пользу империи. Их гибель должна была выглядеть не как акт мести, а как результат их собственных грязных игр. Как предупреждение другим.

Окно, защищенное чарами, не было для меня преградой. Они были слишком слабы, слишком примитивны для уровня моей магии, для моей воли, закаленной в боях с существами куда более страшными, чем эти придворные интриганы. Я не стал их ломать. Я просто… переписал их. Легкое движение мысли, едва уловимый выдох силы — и защитные руны на мгновение вспыхнули чужим для них, фиолетовым светом, и погасли. Окно стало моим.

Оно неслышно отъехало в сторону. Я проскользнул внутрь, как тень, как сам мрак, сгустившийся в углу роскошного кабинета. Они не заметили меня. Слишком были поглощены собственным величием и взаимными упреками.

Пока они препирались, я действовал. Мое сознание, как щупальца, охватило комнату. Я не произносил заклинаний вслух, просто пожелал, чтобы эта комната перестала существовать для внешнего мира. И пространство послушалось. Невидимый, непроницаемый барьер сомкнулся вокруг нас. Теперь здесь, в этих стенах, мы остались одни. Ни звук, ни вспышка магии, ни крик не могли выйти наружу. Это была идеальная клетка. А они в ней — мыши.

И вот они закончили. Скрепили свое гнусное решение взаимными поклонами. Встали, чтобы расходиться. Даже заметили открытое окно. И тот самый, леденящий душу запах смерти, что я намеренно выпустил наружу, позволив им уловить краешком сознания дыхание той силы, что сейчас стояла за их спинами.

Паника, охватившая их, была мгновенной и животной. Они кинулись к двери. Но было поздно.

Я не стал медлить. Не было нужды в театральных речах, в обличении, в демонстрации своего превосходства. Это было бы глупо и неэффективно. Эти люди — всего лишь мусор, который требовалось утилизировать. Быстро. Чисто. Без жалости.

Сначала я атаковал их иллюзиями — яркими, почти живыми, вызывающими жуткий страх, растерянность, панику. Всего пара секунд, и вот они уже обезумели от ужаса. А после пришло время основного удара — молчаливого, без единого звука.

Вся ярость, все холодное пламя ненависти, что копилось во мне, выплеснулось наружу в одном сконцентрированном импульсе. Я воспользовался не огненным шаром или ледяной стрелой. В дело пошла сама суть распада, небытия, обращенная на них.

Рука графа Мориса, тянущаяся к замороженной ручке, не успела даже дрогнуть. Его тело, со всей его холодной надменностью и стальными нервами, просто рассыпалось, исчезнув в клубящемся вихре воздуха с тихим хлопком.

Филипп де Савари, обернувшийся на этот звук, застыл