Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Да и всего остального тоже.

Выдохнул. Опустил глаза. Потом поднял.

Оказывается, они все смотрели на меня. С вопросом. Танец кончился, и теперь Владыке следовало бы что-нибудь сказать в честь знакомства с невестой. Похвалить танец. Ободрить.

Объявить, что браку быть.

Долг обрушился на плечи так, будто я пытался поднять на них Олимп.

Нестерпимо желая исчезнуть, я поднялся с трона. Вознес перед собой чашу. Убить дрожь и хрипотцу в голосе было трудно, но я не промахнулся.

– Радуйся, юная Кора! Никогда не видел я такого дивного танца. Брат мой говорил мне, что ты прекрасна, и теперь я убедился в этом сам – и то, что я вижу, стократ лучше любых слов.

Слова… слова – шелуха. Мелькнуло вдруг: почему шелуха? Откуда?! Порошат и порошат, будто легкий первый снежок на севере. Скрывают измученную землю, под которой таится источник лавы. Тронь – выплеснется огнем из груди.

– Прими же этот дар, дочь Зевса, в знак нашего знакомства и в память об этом дне!

Гера набрасывает на твои плечи покрывало, которое они с Афиной ткали и вышивали вместе. На покрывале цветут червонным золотом неведомые цветы, и твои кудри загораются еще ярче.

– Радуйся, о великий Владыка. И я слышала многое о тебе и всегда мечтала тебя увидеть. Благодарю за твой дар – он прекрасен.

Прекрасна – ты. В свадебном покрывале, которое я сам тебе преподнес и которое почему-то не успел испепелить – а надо бы. Жаль, этот миг, когда мы стоим напротив друг друга, слишком короток, Кора – и я не успеваю как следует заглянуть тебе в глаза. Что там? Рассказы о великом Владыке, хозяине Золотого Века – на такого и посмотреть-то боязно? Бесконечные внушения Деметры: «Это же Климен Олимпийский, дочка, только не выкини что-нибудь, в своем духе!» Бестревожные дни на Элевсине, заполненные играми с нимфами и собиранием цветов, и осторожные вопросы: «А этот… ну, старший брат… он какой, очень строгий?»

Так ты хотела увидеть меня? Жаль, я не успеваю увидеть – почему: ты прячешь взгляд под медными ресницами. И хорошо, что ты сама не умеешь читать по глазам, юная Кора. Иначе мне труднее было бы исполнить долг.

Навязший в зубах, тяжкий долг – на двоих с Зевсом.

Объявление, что свадьбе быть.

– Здесь и сейчас говорю тебе, Зевс: свадьбе между нашими детьми быть!

– Здесь и сейчас говорю тебе, Аид…

«Будет. Будет. Будет», - ударило в виски. Глухо, раскатисто. Свадьбе… быть – отдалось полынным привкусом в горле. Юная Кора взглянула с испугом – наверное, что-то все-таки увидела на лице – и я торопливо махнул рукой, сел на место, отгородился золотым кубком…

– Ты чего, брат?! Свадьбу празднуем, не поминки справляем. Хей! Чаши поднимем за Ареса Клименида и дочь мою, Кору!

Звякнули чаши. Вино хлынуло в горло.

Полынный привкус остался.

* * *

Уйти удалось не сразу – ближе к закату, когда пыл пира прогорел, и начались состязания. До этого сидел, смотрел в кубок, отшучивался от Зевса.

– Не жалко такую красавицу – и сыну отдавать?

– А тебе своему Гефесту Афродиту – не жалко ли?!

– А может, и не жалко. Как-никак, поближе будет. К слову, Гефеста так – это Арес?

– Да уж, знаешь ли, не Гестия. Примириться я приказал. Извинения принесет.

– Да какие там извинения, что я, не понимаю, что ли?! Афродита, опять же.

Кора была с женщинами, в другом пиршественном шатре. Зато вернулся нахмуренный Арес. Зыркнул исподлобья на меня, Гефеста взглядом не удостоил. В ответ на поздравления Зевса – закатил глаза и подался на край стола. Там и сидел с уксусной миной, кого-то мне очень напоминающий.

Не того ли, что смотрит из отражений?

Все-таки смог. Удержался, дотянул. Посмотрел даже на состязания лучников, где за первый приз схватились Артемида и Аполлон. Отказался показать свое мастерство:

– Это было бы нечестно, брат, ты же знаешь, я не промахиваюсь.

И уже потом побрел, сбросив с себя надоевшее величие, в сад Деметры. Нашел уютное озерцо с пригорком на нем. Над пригорком рос и золотился не ко времени тополь – не осенний, просто листья золотые почему-то.

Над этим озерцом – кристально чистым, со светлой холодной водой, я и присел в до странного знакомой позе. Будто домой вернулся.

Казалось только – протяни руку, возьми стилос и начни чертить по песку извилистый след своей памяти… Хотя сколько той памяти? Смешно же – ничего и совершить не успел. Так, побегал по Криту, пристрелил отца, создал Золотой Век, потом услышал пророчество, потом получил стрелу в сердце от лучницы, которой не ждал – невесты сына.

– Бездарно дерёшься, – слышится голос брата Гипноса, Таната Жестокосердного. – Ты стоял слишком близко. Это недостаток твоего лука: тот, кто стоит близко, может ударить до того, как ты натянешь тетиву и возьмешь стрелу. Раньше, чем прицелишься. Если хочешь оставаться Стрелком – держи тех, кто может ударить, подальше.

Я понял, Жестокосердный. Я понял, Ананка.

Я бездарно дрался.

Наверное, я просидел там долго, заглядывая в воду, где плавали воспоминания: ее танец, смех, взгляд…

Закатное солнце купало руки в алом. Не к месту золотило камни. Красило воду в цвет алой смертности, и в воде появлялись глупые, нездешние сны: кто-то в черном сидит, ссутулив плечи, над обрывом, прислонившись к дереву, и с пальцев его медленно падают капли, и дерево роняет ему на плечи листья, скованные не из золота. И там, за плечами у кого-то в озере – проступает фигура: высокая, статная, женская. Только вот из-за причудливой игры заката с водой не поймешь – какие у нее волосы, у моей Ананки – золотые или…

Нет, золотые все-таки.

– Состязания скоро закончатся, – тихо сказала Гера, опускаясь рядом со мной на берег. – И опять начнется пир.

Я не кивнул. Сидел, бездумно глядя в алую с золотом воду.

Алую, как закат или вечная, изматывающая война. Состязание – все против всех.

Золотую – как листья царственного тополя в саду Деметры. Или как золотой кубок на пирах.

Состязание, состязание, а в промежутках – пиры… вот она – участь истинного Владыки.

Всего остального у Владыки не может быть.

– Если ты не хочешь идти – я скажу им, – проговорила жена. – Скажу, что тебя позвал Олимп. Что прислали гонцов. Что твое царство не может