Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Ложь – Ата, подруга по играм, порадовалась бы. Мое царство подождало бы царя с пира – до еще одного состязания. Подождет, пока я подниму кубок за расквашенный нос моего рокового пророчества (в том, что Афина одолела Ареса на арене – я не сомневаюсь). И пока багровеющее пророчество не забьется в угол и не начнет оттуда грозно сопеть над кубком. И пока пророчество не утешит мать…

Надо будет – и еще подождет. А уж потом полезут советы, мелкие дрязги, ссоры, суды, сплетни, недобитые титаненыши, заговоры и смертные кощунники…

Золотой Век. Пополам с кровью.

Кажется, я старался высмотреть в алой с золотом воде хотя бы вспышку яростной меди. Хотя бы отблеск летнего, смешанной с зеленью полудня.

Вода не желала мне дарить даже памяти.

– Ты полюбила, – пришло вдруг из ниоткуда. Гера рядом вздрогнула, дернулась, чтобы встать. Десяток лет назад нужно было с ней об этом поговорить, я же видел, как она глаза прячет, мог бы сообразить, что не только из-за сына.

А может, и не мог.

Пока меня самого не ударило с разлета стрелой. Не золотой стрелой – медной.

– Давно?

– Давно, – отрезала она сухо. Помолчала, нахмурившись. У отражения жены там, в воде, вздрогнули губы. Вышвырнули решительные, жесткие, давно продуманные слова: – Я останусь верной долгу, как говорила тебе. За двадцать лет я… не говорила с ним ни разу. Я буду до конца…

Померещилось вдруг, резануло под веками: солнечное утро, дымит костер, Эвклей чешет брюхо блаженно развалившейся на травке козе. Юноша смотрит в костер, рядом с ним прислонилась к деревцу девушка-лучница в одеждах лесной нимфы.

– Судьба прихотлива. Кто знает. Что будет, если вдруг ты полюбишь? Если я полюблю?

– Останусь тебе верна, – звучит ответ из прошлого – безжалостный, словно меч младшего сына Ночи. – Долг превыше всего. Очаг превыше всего…

Судьба прихотлива.

Тихо падают капли с пальцев… нет, со щек. С твоих щек, Гера, жена моя, которой я-юнец как-то опрометчиво бросил фразу: «Я думал, женятся по любви». Нелюбимая жена нелюбимого мужа. Мать моего пророчества. Получившая всё, о чем может мечтать царица: почет, и славу, и золотой очаг, в котором ровно горит пламя долга – и ядовитое предназначение в придачу. Полюбившая… кого хоть полюбившая-то?

Кажется, какого-то юношу с кифарой, – я вижу это там, в твоих глазах, ты прячешь их от меня, но я могу различить и в отражении. Не тот ли, который помогал спасти Прометея? Что, тот самый? Кто там знает, может, если бы ты поддалась на его уговоры сразу и сказала об этом мне – все было бы стократ проще. Я отпустил бы тебя с твоим юнцом-кифаредом, сам попировал бы с Зевсом – и, можно даже не сомневаться, он попытался бы меня женить на своей дочери, раз уж я свободен.

Я не избавился бы от своей участи – ты уже носила ребенка в то время. Но Кора… двадцать лет…

Двадцать лет – столько ты ходишь на тот самый берег тайно? Слушаешь его песни из-за деревьев, прячешься за скалами? Ловишь его образ, впитываешь сквозь слезы на ресницах – и уносишь услышанные мелодии с собой под сердцем, чтобы напевать за сбором трав, за вышивкой… на супружеском ложе?

– Хватит, Аид!

Она закрыла глаза – прочитала даже в отражении моего взгляда что-то слишком острое. Сцепила зубы, проговорила сипло:

– Я говорила тебе – я знаю свой долг. Я не пойду туда больше.

Я вздохнул. Взъерошил волосы – те весело растрепались без венца. Сказал веско:

– Ну и дура.

– Что?!

Не надувай щеки, женушка – лопнешь.

– Что слышала. Правда, и этого кифареда не от большого ума угораздило – это ж надо, так втрескаться, что двадцать лет волнам мелодии выводить. Да еще в кого?! Но раз уж двадцать лет, то ты б к нему сходила что ли, хоть раз. Поговорила бы, а еще лучше… спели б дуэтом.

– Ты… мне?! Ты это – мне?! Богине домашнего очага?!

Казалось – Гера меня сейчас душить начнет. За пренебрежение ее великой жертвой и ее священной верностью. От этого было как-то пустовато и весело – эй, Ананка, ты такое видала?! Меня тут не свергнет сын, меня жена удушит за предложение пойти к возлюбленному. Давай, переписывай пророчество, только так, чтобы Пряхи твои не поперхнулись.

– Да ты хоть понимаешь, что будет, если кто-нибудь узнает, да ты хоть представляешь, как это на тебе отразится, да ты хоть помнишь, что у нас сын, да ты… ты развратник!!

– Я?!

– Ты думаешь – я не видела, как ты на нее смотрел?! На свою будущую невестку? И сам ведь понимаешь, что не для тебя, и у самого долг, так ты решил меня спихнуть? На ту же тропу?!

Ананка там смеется, за плечами, – ей весело. Нет, ну правда, наверное, обхохочешься: сидит над озером муж и склоняет верную жену к измене, а она упирается. Деметре такое расскажи – а она день-деньской мужа от любовниц отгоняет – пальцем у виска покрутит.

А Гера, кажется, поняла, что лишнее ляпнула. Потому что притихла. Потому что – в цель.

Но не насмерть.

А что бывает с лучниками, которые добычу поразили, но не убили?

Правильно, добыча стреляет в ответ.

И вот я кладу ей руки на плечи и заставляю посмотреть в глаза. Шепчу:

– А сколько, по-твоему, мне осталось, Гера? Год? Два? Больше?! А когда меня… – мотнул головой туда, где взвился боевой клич сына. – После исполнения пророчества – что будешь делать, охранять очаг? Станешь любовницей Зевса? Он ведь не забыл твоей стрелы. Нужен новый щит, Гера. Старый вот-вот… поэтому иди. Иди сейчас!

Пока идиот-кифаред не бросился со скал, или не глотнул яда, или не сошел в подземное царство живьем (я же его оттуда потом замаюсь для тебя выковыривать!). Или кто там вообще знает, что он может. Музыканты – отчаянный народ.

Иди, пока ждет. Вернуться всегда успеешь.

И если уж ты поймала золотую дрянь в сердце, то за все годы, что ты заслоняла меня – я могу подарить тебе хоть это. Короткий толчок – отстранить от себя. Короткий жест – почти что приказ.

Ты свободна, жена.

– Аид…

Проще наверное – чтобы ты ушла совсем. Чтобы я мог объявить: так и так, отпускаю жену на все четыре