Городской голова. Том 2 - Роман Тард

Двадцать восьмого утром весь пакет был переплетён в один конверт: сопроводительное письмо (моё), копия новой редакции договора товарищества, расписка о возврате вклада, договор оказания услуг, приложенные расписки о получении вознаграждений (ретроактивные), выписка из торговых книг, юридическая справка Белкина со ссылками на прецеденты Казанской палаты. Всё в папке, запечатано сургучом, готово к отправке.

— К тридцатому утром, — сказал Сычёв, — у меня курьер в Казани. Пакет у Долгушина на столе.

— Нет, Фёдор Игнатьич.

Сычёв поднял голову.

— Я сам поеду. Лично передам Долгушину.

— Павел Андреевич.

— Фёдор Игнатьич, так надо. Это первое моё большое дело в губернии. Не письмом, а лично.

— Но — дорога, сорок вёрст туда и столько же обратно. Зимой. Декабрь.

— Выезжаю утром тридцатого, вернусь вечером. Если буря — перевалю в Казани ночь и вернусь тридцать первого утром. Не бесконечно.

Сычёв подумал.

— Правильное решение, Павел Андреевич. У Долгушина будет видеть, что у него на столе не «бумажка», а человек.

— Именно поэтому.

Двадцать восьмого декабря в четыре пополудни я вышел из управы. Впереди была ёлка — для шестидесяти детей нижнего города, которую мы с Красновым и Серафимом готовили полтора месяца.

Перед этим — ещё один короткий разговор. Белкин задержался у двери.

— Павел Андреевич.

— Да, Артемий Николаевич.

— Сегодня у вас на ёлке, я слышал, дети с Жигулёвской окраины будут.

— Будут.

— Я приду. Если позволите. Никогда на таких ёлках не был. Родители у меня были небогатые, но и не совсем бедные — мы всё же в гимназии учились, ёлки устраивали сами. А таких — чтобы дети босые — не видел.

— Приходите, Артемий Николаевич. В половине шестого в приходском зале.

— Буду.

— И Сычёв тоже приходит. Говорит, давно хотел посмотреть, как Краснов с детьми.

Белкин чуть усмехнулся:

— Между двумя ударами, Павел Андреевич, вы нас ведёте на ёлку. Необычно.

— Между двумя ударами, Артемий Николаевич, нужно где-то быть. Лучше — на ёлке.

Он пожал мне руку, ушёл.

Я остался в пустом кабинете ещё десять минут. Открыл тетрадь декабрьского плана. Вычеркнул седьмой пункт: «Подготовить ответ на вероятный губернский запрос по трактирным сборам и дровяному складу». В оригинале там был другой запрос (Гордеев через губернию по другим основаниям), но фактический запрос оказался по кирпичному заводу; не важно — я вычеркнул, потому что пакет готов.

Из семи пунктов плана — шесть выполнены. Остался один: второй взнос Цукерману, должен был состояться двадцать пятого декабря, пропущен на три дня. Завтра утром — исправлю. Цукерман человек терпеливый, трёхдневную задержку поймёт, особенно если я лично зайду с объяснением и немедленным платежом.

Записал в тетрадь: «27–28.12.1881. Губерния. Удар через Мальцева. Отбит — переоформление товарищества на Морозкина как единоличного пайщика, я — наёмный управляющий с ретроактивной оплатой услуг. Пакет готов. Лично везу тридцатого к Долгушину. Гордеев проиграл этот раунд. Задержка две-три недели. После — новый ход. Не отдых».

Ниже, мельче: «Не отдых».

Закрыл тетрадь. Надел пальто. Вышел на Соборную. До приходского зала — десять минут пешком.

На Соборной горели фонари. Морозно, около двенадцати градусов, но без ветра. К шестому фонарю от управы навстречу мне уже шла группа детей с матерями — видимо, с Жигулёвской, тоже на ёлку.

Я пошёл рядом с ними, в их темпе, не обгоняя.

* * *

В это же самое время в верхней комнате «Якоря» Тарас Лукич Гордеев пил чай с Бухвостовым.

Бухвостов — гласный из мещан, пятидесяти лет, нейтральный, слегка недовольный «новизной» Стрешнева (оскорблён был в октябре, когда на думе по освещению его выступление Морозкин перебил своей речью про тиф и холеру). Сидел напротив Тараса Лукича, мелкими глотками пил чай с малиновым вареньем.

Гордеев говорил тихо, как говорят с людьми, которых надо уговорить, а не приказать.

— Кондрат Акимович. Вы человек обстоятельный. Вас в городе все уважают. Если вы подпишете один документ, не от себя, а от имени части городской думы, которая тоже считает, что наш городской голова пересёк черту в коммерческих делах, — это не будет ни предательством, ни интригой. Это будет ваш гражданский долг как гласного Бережанской думы.

Бухвостов помолчал.

— Тарас Лукич, я не знаю.

— Кондрат Акимович, семьдесят пять рублей — подъёмная ваша мещанская часть в этом квартале.

Бухвостов ещё помолчал. Пригубил чаю.

— Я подумаю до среды, Тарас Лукич.

— Подумайте.

Двое мужчин прощаются. Бухвостов уходит. Тарас Лукич остаётся один у потухающих свечек. Он знает, что Бухвостов к среде согласится: для гласного из мещан семьдесят пять рублей — двухмесячный доход, а «гражданский долг» — удобное прикрытие от собственной совести. Это Гордеев знает ещё с молодых лет: у большинства людей совесть купима не деньгами, а формулой, с которой можно самому себе объяснить, что ты не продался.

Формулу он Бухвостову только что дал.

Оставалось найти третьего.

Третьим будет Шмелёв — это Гордеев уже знал. Шмелёв завтра утром сам придёт просить отсрочки по старому векселю.

Ёлка была в половине шестого.

Я прошёл полтора квартала по Соборной к приходскому залу. Сычёв и Белкин должны были быть уже там.

Я вошёл — ёлка горела, хор детей кружил вокруг, Серафим стоял у стены с чашкой чая, Краснов пел «Ой, коляду», Аграфена стояла в углу и смотрела, как четырёхлетний мальчик подходит к ней, чтобы попросить пряник.

В моей тетради у меня на столе в управе записано было семь декабрьских пунктов, из которых шесть закрыто, один остался на завтра.

Где-то в комнате «Якоря» Тарас Лукич собирает вторую подпись под доносом, на двоих остановился, ищет третьего.

Где-то в Петербурге Евгений Никитич Мальцев готовит министерский ход, параллельный губернскому.

Где-то в Глинках в нанятой избе спит после дневной работы Степан Тихонов, не знающий, что сегодня в Бережанске у его работодателя на столе лежит предписание по статье шестьдесят два.

Где-то в Москве Катерина Алтуфьева читает моё письмо — должно было дойти сегодня.

Где-то в Твери у земского врача Мохначёва ужинает моя дочь Анна, которая ещё не знает, что её отец сегодня отбивает второй в этом году крупный удар и что этот удар — через губернию — ей, в её Бестужевских, через год может отозваться вопросом анкеты: «У вас в семье есть лица, в отношении которых проводились служебные расследования?»

Всё это — в один и тот же миг, двадцать восьмого декабря восемьсот восемьдесят первого года, в половине