Городской голова. Том 2 - Роман Тард

А передо мной, в приходском зале, дети водили хоровод.

Я снял шапку и встал у стены рядом с Аграфеной. Обвёл глазами ёлку. Увидел, как Аграфена тихонько дала мальчику пряник, как маленькая девочка с косичкой в стороне смеётся, как Варя с Жигулёвской мордашкой светится около соломенной сценки Вифлеема.

Я подумал: хорошо, что я пришёл.

Между двумя ударами нужно где-то быть. Я здесь.

Глава 22

Тридцатого декабря, в четверг, я встал в шесть утра.

За окном было ещё тёмно — декабрьский рассвет в Поволжье наступает не раньше восьми. Глафира уже возилась на кухне, гремела заслонкой печи; я слышал её через дверь кабинета, и это был успокаивающий звук — означающий, что обычный день в доме начался. Необычным было то, что я в этот день уезжал в Казань.

Я оделся — вчера с вечера приготовил дорожный комплект: толстая шуба из овчины, под ней — шерстяной жилет, поверх белой рубахи; вязаный шарф; валенки (не парадные, а серые дорожные, с тройными войлочными подошвами); шапка-ушанка; перчатки. Опечатанный пакет для советника Долгушина — из нескольких слоёв толстой бумаги, перевязан бечёвкой, заверен сургучной печатью Пивоварова. Я положил его в плотный кожаный портфель, портфель — под шубу за пазуху, к сердцу. Так меня учил ещё настоящий Стрешнев (я находил его записи по разным привычкам дорожных дел): важные бумаги всегда под шубой у сердца, не в санях и не в багажном ящике, потому что сани могут перевернуться, ящик может потеряться, а у сердца бумага сидит, пока сидит сам.

Глафира встретила меня в кухне с готовым завтраком.

— Павел Андреевич-с, яичница, четыре яйца, как любите. Чай, свежий. Хлеб с маслом. И ещё — вот вам в дорогу: мешочек с сушками и картошкой варёной, в тряпочке, в рогоже. Поешьте на постоялом дворе. Без этого ни — дорога длинная.

— Спасибо, Глафира Степановна.

— И ещё, Павел Андреевич-с, на обратную дорогу — картошка с селёдкой у меня будет готова. После такого пути лучше сытное, не холодное. Возвращайтесь к девяти вечера, как сказали, я всё подам горячим.

— Обязательно, Глафира Степановна.

Я ел быстро. Ерофей во дворе запрягал. Его ямщицкий тулуп, сохранённый ещё с его молодых лет (двадцать два года у Стрешневых), был уже на нём. Он выбрал для дороги пару: основную лошадь Серко — он ровный, выносливый, не устаёт на дальних расстояниях — и пристяжную Гнедого, более молодого, резвого, для подмоги в трудных местах. Сбруя проверена вечером, полозья саней промазаны жиром, под сиденье положены шкуры овечьи для тепла.

В половине седьмого утра мы выехали.

Сорок вёрст по тракту Бережанск — Казань. Через Боровое, Ильинское, поворот на Щучье озеро, мимо Заборища и далее в казанские предместья.

Ерофей правил молча. В дальних поездках он с купцами и головами вообще не разговаривал — у него было такое убеждение, что ямщику на тракте полагается быть молчаливым, если пассажир не просит. Просить я не просил.

Смотрел на проходящий пейзаж. Зимние поля, открытые всеми сторонами, белые до горизонта, пересечённые редкими оврагами и перелесками. Дорога — узкая, утоптанная полозьями за три зимних месяца; на обочинах — снежные валы по пояс, набитые снегопадами. Местами — столбы вёрст, чугунные, с цифрами по румяной ржавчине. Воронья по берёзам, чёрные на белом. Тонкие дымы из труб редких деревень по правую руку и по левую.

На пятнадцатой версте, у Щучьего озера, через дорогу пересекал волчий след. Одиночный — от леса к лесу. Ерофей слегка натянул вожжи, замедлил лошадей, пока мы проезжали то место, где след пересекал наш путь.

— Одинокий, — произнёс он не оборачиваясь. — Это хорошо, Павел Андреевич. Не волчица с выводком. Одинокий сытый, гуляет.

— Хорошо.

— Зимой здесь раз в неделю след. Пастухи из Заборища их к нам не подпускают. Собак держат, сигналят.

Это было самое длинное изречение Ерофея за первые два часа пути.

В девять утра мы подъехали к постоялому двору в Ильинском. Двадцать пятая верста. Отсюда — самое узкое место пути, перевал через холмистое место «Лысая горка», где ещё до февраля семьдесят восьмого года стоял разбитый шлагбаум старой заставы. Сейчас — свободно, но лошадей нужно попоить, проверить сбрую.

Постоялый двор — бревенчатая изба в два сруба, с большим двором, конюшней на двенадцать голов, с вывеской «Двор купчихи Уткиной, ночлег, корма, чай». Въехали во двор. Из конюшни уже выбежал мальчик лет двенадцати, принял лошадей у Ерофея, повёл к водопойной колоде.

Я вошёл в трактирную комнату.

В комнате было тепло, пахло печным дымом, сушёным сеном, чуть — самоваром. За прилавком стояла хозяйка — невысокая, плотная женщина лет пятидесяти, в тёплом шерстяном платье, в тёмном платке. Посмотрела на меня внимательно:

— Вы — бережанский голова?

Я снял ушанку. Внутри у меня немного ёкнуло — ни в какой предыдущий день этого года меня никто не узнавал в лицо за двадцатью пятью верстами от Бережанска.

— Павел Андреевич Стрешнев. Да.

— Марфа Никитична Уткина. Очень рада. Прошу — чаю, с дороги.

Она сама налила из самовара — большой жестяной стакан с ручкой, по-возничьи, — поставила передо мной на дубовый стол. Пододвинула тарелочку с сахаром и с тонко нарезанным лимоном.

— Марфа Никитична, вы меня как узнали? Вы в Бережанске бывали?

— В Бережанске не была десять лет, Павел Андреевич. Но мой племянник Егор — приказчик у братьев Кацев в Саратове. Он у нас в августе гостил, рассказывал. И про освещение, и про то, что голова там умный, разумный, дело ставит правильно. Потом в ноябре ваши саратовские, когда ехали к вам на церемонию с керосином, у меня тут ночевали. Тоже рассказывали хорошо. Вот я вас по рассказам и узнаю.

Я молчал секунду. Потом кивнул:

— Значит, на Волге обо мне уже говорят.

— Говорят, Павел Андреевич. Говорят по-доброму. Нам это, знаете, на тракте важно: кто едет — к нам. От вас в Бережанск и из Бережанска — спокойно. А то бывали годы, когда, бывало, через Лысую горку купцы переезжать не хотели, объезжали стороной на двадцать вёрст.

— От кого зависело?

Она ушла за прилавок, вернулась с пирогом — с капустой, горячим, прямо из печи.

— От вас — не зависело, Павел Андреевич. От губернских. От того, кто тракт охранял. У нас в восемьсот семьдесят восьмом году четыре купца на тракте пропали бесследно — за один месяц. Тогда и