Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Марфа Никитична, а сколько я должен?

— Десять копеек за чай, двадцать за пирог, кому — без платы, вам — без платы. Вы у меня гость. В обратную дорогу заглянете — тогда считать будем.

Я положил на стол полтину — пятьдесят копеек, за всё с запасом. Она посмотрела, покачала головой:

— Павел Андреевич. Я не беру, что не положено.

— Марфа Никитична, берите. Это — за уважение.

Она забрала полтину, спрятала в ящик под прилавком. Не рассыпалась в благодарностях — это у неё было от уважения к деловому порядку.

Через пятнадцать минут мы с Ерофеем снова сидели в санях. Лошади напоены, овсу получили полведра каждая, сбруя выверена. Я доедал горячий пирог с капустой, Ерофей тронул. Впереди было ещё пятнадцать вёрст до Казани.

В половине первого мы въехали в Казань.

Ракитин тридцать восьмого года бывал в Казани три раза, последний — в две тысячи двадцать первом, на конференции по городскому транспорту. Казань тогда была современный миллионник с метрополитеном, стеклянными офисными башнями, реконструированной набережной и новым стадионом у Казанки. Основные ориентиры — Кремль с белыми стенами, минарет Кул-Шариф, силуэт Сююмбике — узнаваемые через полтора столетия.

Сегодняшняя Казань была другая. Двухсот с небольшим тысяч жителей. Без стеклянных башен, без метро, без реконструированной набережной. Но — с теми же белыми стенами Кремля наверху, с тем же шатровым силуэтом Сююмбике, с видом Петропавловского собора в старой нижней части города, узнаваемым по двойному барочному верху, который я помнил по фотографиям конца двадцатого века. Кул-Шарифа в восемьсот восемьдесят первом году не существовало — он был разрушен при взятии города в одна тысяча пятьсот пятьдесят втором, а восстановлен только в начале двухтысячных.

Город жил густо. На Большой Проломной, по которой мы ехали к губернаторской площади, было оживление: извозчики, крестьянские сани с дровами и сеном из окрестных сёл, купеческие сани с товаром с пристани, редкие экипажи чиновников. Лавки с открытыми ставнями; у каждой — приказчик зазывал прохожих.

Ерофей уверенно правил. Он в Казани бывал раз десять — тракт этот знал хорошо, и, кроме того, на Большой Проломной четырнадцать лет назад работал возницей у одного купца, до того как перешёл к Стрешневым.

Губернаторская площадь — широкая, прямоугольная, с памятником Александру Николаевичу в центре (поставлен в семьдесят восьмом по случаю двадцатипятилетия царствования, ещё не знавшего, что следом будет убийство и Троицкий манифест). По одной стороне — здание губернского правления, двухэтажное, классического типа, с портиком на шести колоннах, с двуглавым орлом на фронтоне. По другой — собор. По третьей — здание окружного суда. По четвёртой — губернаторский дом.

Ерофей остановил сани у правого угла губернского правления, чтобы не занимать парадный подъезд. Я вылез, поправил шубу, взял портфель с пакетом из-за пазухи (кожа согрелась о тело, и пакет внутри был тёплым). Пошёл к главному входу.

В приёмной советника Долгушина дежурил секретарь — молодой чиновник в форменном виц-мундире, с бумагами на столе и стопкой визитных карточек рядом.

— К Михаилу Петровичу?

— Стрешнев, городской голова Бережанска. По письму от двадцать седьмого декабря.

Секретарь провёл рукой по списку.

— Да, есть запись: «объяснения по статье 62 направить не позднее 12 января». Но вы — на день ранее?

— Я лично привёз. Посчитал правильным не пересылать.

Секретарь поднял брови — коротко, неофициально. Это у него было профессиональное удивление: приёмы у советника Долгушина происходили при нотариате, при поверенных, при чиновниках нижнего звена; городской голова уезда лично, из Бережанска, сорок вёрст, зимой — редкость.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Михаил Петрович сейчас у губернатора, вернётся через двадцать — двадцать пять минут. Чаю вам подать?

— Подайте, пожалуйста.

Я сел на деревянный диван у окна. В приёмной уже сидели два других посетителя: худой седой чиновник с папкой (из Новокрещенска, по поземельному сбору, как он сам коротко представился) и молодой человек в тёмном сюртуке, с длинными волосами, с лицом сосредоточенным. Второй, видимо, ждал кого-то по частному делу.

Чиновник из Новокрещенска, оказавшись рядом со мной на диване, заговорил первый — видимо, его разрывало от скуки ожидания.

— Антон Филиппович Перфильев, из Новокрещенска. Второй день жду приёма. Вчера Михаил Петрович весь день был в разъездах, сегодня — у губернатора.

— Павел Андреевич Стрешнев, Бережанск.

— Вы — тот самый Стрешнев? У меня племянник из Николаевки рассказывал — вы там в ноябре открыли воскресную школу?

— Открыли.

— Молодцы. У нас в Новокрещенске тоже пора бы, да некому. Учитель один на весь уезд, и тот пьёт.

Это было меня даже повеселило: у Перфильева была та особая манера уездного чиновника средней руки, когда говорят не формальными словами, а повседневно, с иронией к собственной среде. ГГ в Нижнеярске такая манера у чиновников почти отвыкла слышать — в двадцать первом веке публичные формулировки все обтягивали стандартом.

Секретарь принёс два стакана чая и сахарницу с мелким сахаром. Я отпил. Чай крепкий, горячий, хороший. После морозной дороги — как раз то, что надо.

Через двадцать три минуты из кабинета вышел советник Долгушин. Плотный, среднего роста, в форменном виц-мундире советника губернского правления с серебряными пуговицами, с орденом Святого Станислава третьей степени на правой стороне груди. Лет под шестьдесят — я понимал, что он ровесник Серафима. Седые бакенбарды аккуратно подстрижены, лицо выбритое. Глаза — усталые, но внимательные, с тем особым обзором опытного служащего, который за двадцать секунд умеет оценить посетителя по шубе, осанке, выражению, взгляду.

Посмотрел список в руке секретаря. На меня.

— Стрешнев? Павел Андреевич?

— Да, Михаил Петрович.

— Собственной персоной? Заходите.

Кабинет был просторный, с высокими окнами на Губернаторскую площадь, с письменным столом тёмного ореха, с двумя шкафами документов, с картой Казанской губернии на стене. Долгушин сел за стол, указал мне на стул напротив.

— Садитесь, Павел Андреевич. Как доехали?

— Без происшествий, Михаил Петрович. Выехали из Бережанска в половине седьмого утра, сюда — в половине первого.

— Хорошая погода. Ваш Ерофей тракт знает?

— Хорошо знает.

— Его я помню — возил Стрешневых уже в семьдесят первом, когда я в палате работал младшим делопроизводителем и приезжал с ревизией. Он тогда уже был у вашего покойного отца.

— Двадцать два года у нас.

— Уважаемый возница. Передавайте привет.

Долгушин имел привычку начинать деловые разговоры с мелких бытовых деталей