Охотник на маньяков. Том 1 - Петр Алмазный

Двое бегунов вернулись ни с чем, растерянно разводя руками. Бойко зарычал. Окончательно теряя лицо, он попытался вышибить дверь плечом. Раздался глухой удар, дверь не шелохнулась, зато Бойко вскрикнул и схватился за сустав — плечо у него было хлипкое, не для дверных штурмов.

Понимая, что долго эта осада не продлится и к чему всё придёт, я шепнул Паше, чтобы тот бежал вниз, к слесарю Игнатьеву. Игнатьев был мужик нормальный, советский, Паша должен был успеть ему всё объяснить. Пока Паша незаметно пробирался к лестнице, Бойко ещё немного постучал в кабинетную дверь. Потом его по очереди сменили Мануйлов и Ляпунов, а Бойко отошёл на два шага и кричал угрозы и проклятия.

Наконец, когда эта троица совсем запыхалась, Бойко пришло в голову предсказуемое решение. И он сам отправил Ляпунова за слесарем.

Ляпунов вернулся один, румяный и запыхавшийся.

— Он сказал, что пока прийти не может, — сообщил Ляпунов, отдышавшись, — у него срочная работа. Как только закончит — сразу придёт.

Паша, который уже успел вернуться и стоял рядом со мной, едва заметно ухмыльнулся. А Бойко впал в ярость.

— Он что там, обалдел⁈ Беги и тащи его сюда за шкирку! Скажи — уволю к чёрту!

Ляпунов снова умчался, а Бойко забарабанил в дверь с новой силой.

— Я знаю, знаю, что вы там! — прокричал он в замочную скважину. — Не хотите по-хорошему — ладно, будет по-плохому!

Коридор уже давно заполнился народом. Работа в редакции встала: все, от курьеров до завотделами, глазели на это бесплатное представление. Среди остальных выделялась грузная фигура Поликарпова, начальника отдела политики и экономики, но, что важнее, парторга. Едва ли он состоял в сговоре с Бойко, Поликарпов был сам по себе. Но меры в случае чего он примет, у него просто не будет выбора.

Я понимал: дверь вскроют, это лишь вопрос времени. Нужно было придумать что-то ещё.

Одна идея в запасе у меня имелась.

Я зашёл в свой кабинет — там было пусто, Пахомов тоже ушёл смотреть на скандал вместе со всеми. Я взял телефон и сделал один звонок.

Когда я положил трубку и обернулся, в дверном проёме стояла женщина. Пожилая корректорша и ветеран редакции, Ада Михайловна Барац. Мой телефонный разговор она наверняка слышала.

— Не переживайте, Иван, — послышался сквозь коридорный шум и гомон её тихий голос. — Я хочу помочь, вам и Самохину.

Дальше она сверкнула очками и заговорила о том, что работает в газете уже целую вечность. Пришла ещё девчонкой, сразу после войны. Тогда здесь…

Я вежливо прервал её и попытался поторопить: времени было в обрез. Слесарь Игнатьев уже поднялся — в коридоре слышались его оправдания и недовольные крики Бойко. Но Ада Михайловна была спокойна.

— Я понимаю, — сказал она. — Я толкую вот о чём… Этот кабинет, который сейчас ломают, — она указала рукой в стену, — там… Он соединён с соседним кабинетом проходом. Об этом никто не знает, проход заставили шкафами с обеих сторон ещё в пятидесятых.

Это было то, что надо. Я благодарно пожал Аде Михайловне её маленькую сморщенную ладонь — и поспешил в коридор. Там я отозвал Пашу, и мы вместе с Адой зашли в соседний кабинет. Это был отдел писем, как раз там и работала Ирка. Обычно это помещение не пустовало: письма приходили десятками, и девушки, которые здесь работали, едва успевали разбирать их вчетвером. Но сейчас все были в коридоре.

Нет, в коридоре были не все — за одним из толов тихонько сидела Ольга Геннадьевна, ответственный секретарь редакции. Что она здесь делала, было непонятно — может, зашла по делу, а когда начался весь кавардак в коридоре, вместе с другими туда не побежала. Но бывает и так, что если ты не идёшь смотреть на кавардак, то он сам приходит к тебе.

Я извинился и сообщил, что у нас здесь есть небольшое дело. Ольга Геннадьевна кивнула и осталась на месте.

Костя-лаборант заметил наше движение и тоже сунулся в кабинет вслед за нами. Его мы оставили у двери, на стрёме.

В коридоре слесарь Игнатьев уже ковырялся в замке. Он лязгал инструментом, ворчал, что он не домушник вскрывать замки — в общем, всячески затягивал время.

Мы с Пашей, стараясь не шуметь, принялись отодвигать тяжёлый архивный шкаф. Ольга Геннадьевна смотрела на это большими глазами. Шкаф был набит подшивками старых газет и мешками с письмами, я увидел содержимое через приоткрывшуюся дверцу. Пыль летела хлопьями, шкаф скрежетал, но за воплями Бойко в коридоре этих звуков никто не слышал.

За шкафом действительно обнаружилась дверь. Старая, серая, густо заросшая пылью и паутиной. Я потянул за ручку — и дверь открываться не пожелала.

* * *

Дверь не открывалась, и я уже успел встревожиться, но потом дёрнул ещё раз, посильнее. Тогда дверь поддалась. Всё было нормально, не заперто — просто дверное полотно присохло к коробке, очень долго не пользовались. С тихим скрипом дверь раскрылась, открывая путь в соседний кабинет.

Сначала мне показалось, что за ней глухая стена, сераяи непроходимая. Но нет — внизу, у самого пола, пробивалась тонкая полоска света. Никаких стен, путь преграждала задняя часть широкого шкафа, стоявшего в соседнем кабинете.

Путь к цели преграждал всего лишь шкаф. Только вот сдвинуть его отсюда было невозможно — разве что завалить, обрушить его туда, в комнату. И поднять при этом грохот на всю редакцию.

Я прижался губами к щели и позвал шёпотом:

— Ира! Ира, подойди сюда!

За шумом и истерикой Бойко в коридоре она услышала меня не сразу. Но вот с той стороны послышались осторожные шаги.

— Ваня? — раздался её удивлённый голос. — Это ты?

— Да, да! — зашептал я дальше. — Ира, слушай внимательно: тебе нужно отодвинуть этот шкаф, мы отсюда не можем. Немного, на сантиметры, потом мы уже сами… Давай, пробуй!

Ирка стала пробовать отодвинуть шкаф. Я слышал, как она натужно сопит, как скрипит дерево и елозят её ноги по паркету. Увы, шкаф только чуть заметно подрагивал, но не сдвинулся ни на миллиметр.

— Да не могу я! — отчаянно зашептала Ирина в щель между шкафом и стеной. — Я вам что, тяжелоатлет, штангист Василий Алексеев⁈ Не получается, он неподъёмный вообще!

Паша рядом со мной нервно кусал губы, Костя с Адой Михайловной тревожно оглядывались на дверь. Нужно было что-то экстренное. Я вспомнил Иркин характер — она была мать двоих