Охотник на маньяков. Том 1 - Петр Алмазный

себе: его технично споил Мануйлов — по прямому указанию Бойко. Это объясняло, почему Мануйлов, который обычно не отрывал зада от стула, сегодня так долго крутился в коридорах.

— Артур Валентинович, — сказал я негромко. — Давай переместимся для разговора в кабинет главного редактора. Втроём: ты, я и товарищ Мануйлов. Кажется, нам есть что обсудить.

Бойко понял, что я их раскусил. Он нахмурился, но спорить не стал — понимал, что лишние свидетели при этом разговоре ему не нужны.

— Да, пойдём, — буркнул он. — Поговорим там.

Мы вышли в коридор, где всё ещё было полно народу.

— А вы что тут трётесь⁈ — рявкнул Бойко, вымещая злость на работниках редакции. — Давайте все по местам, работать!

* * *

Мы зашли в кабинет. Бойко по-хозяйски опустился в кресло Косогорова, а Мануйлов примостился сбоку, на гостевом стуле. Я садиться не стал. Не стал я и дожидаться, пока они соберутся с мыслями — выложил козырь первым.

— Можешь не утруждаться поисками, Артур, — сказал я, глядя Бойко в глаза. — Искомая бутылка сейчас у меня. И эта улика находится в надёжном месте.

Сказав это, я подумал: надеюсь, Паша не додумался выбросить её в урну, в коридоре, на виду у всех. Нет, не должен — он вроде бы понимал, что к чему.

Услышав мои слова, Бойко дёрнулся. Мануйлов тоже зашевелился: как-то подобрался и заёрзал на стуле. Я повернулся к нему:

— Зачем ты это сделал, Геннадий? Зачем товарища губишь?

Мануйлов тут же ощетинился. В этот момент он стал похож на своего тёзку — дикого кота-манула: такой же круглый, приземистый, с маленькими злыми глазками.

— Ты на меня не переводи, Нещадов! — зашипел он, подаваясь вперёд. — Не перекладывай давай с больной головы на здоровую. Кого я споил? Самохин сам меру не знает, его и уговаривать не надо. А ты сейчас его прикрываешь — пьяницу, получается, выгораживаешь! Это, между прочим, соучастие!

Подключился Бойко, кивнул, нахмурив брови.

— Всё абсолютно так и выглядит, — заговорил он. — То, что ты, Иван, сейчас делаешь, идёт вразрез с нормами советской морали и партийной дисциплины. Мы обязаны вскрывать подобные язвы, а не вот это вот… Не прятать бутылки по углам.

Эту его демагогию можно было слушать до вечера.

— Ребята, вы не поняли. Бутылка — у меня, — жёстко напомнил я. — И если дело дойдёт до серьёзного разбирательства, с неё снимут отпечатки пальцев. Твои, Гена, отпечатки. На стекле они обнаружатся — как пить дать.

Каламбур про «пить дать» получился нечаянным. Он повис в тяжёлом воздухе кабинета, и никто кроме меня его не заметил и не оценил. Мануйлов на мгновение замолк, переваривая угрозу.

— Так зачем ты совершил такую подлость? — спросил я негромко, пригибаясь, чтобы взглянуть в его маленькие глазки. — Зачем так подставил нашего товарища — талантливого журналиста, ценного для газеты человека?

Манулов, до того сидевший немного ссутулившись, вдруг резко выпрямился.

— А надоел он мне, этот твой «талантливый журналист»! — внезапно выкрикнул он, теряя самообладание. — Сил больше нет терпеть этого «товарища»! Только и разговоров: Самохин то, Самохин сё! Вечно он, везде он! На первых полосах — Самохин, на доску почёта — Самохина, премии и поощрения — Самохину! А мы что, рыжие? Мы тут, значит, текучку разгребаем, черновую работу делаем, а он — гений, ему всё прощается! И пьянки его, и прогулы! Надоело!

Он выкрикивал это, багровый и растрёпанный, словно сбрасывал с души многолетний груз. Это была обычная зависть бездарности к таланту, чёрная и застарелая.

Выплеснув всё, Мануйлов обмяк и застыл на стуле, тяжело дыша.

— Теперь тебе самому достанется, — заметил я, когда он чуть пришёл в себя. — За то, что спиртное на работу притащил. Это как минимум.

Тут Мануйлов поднял указательный палец и помахал ним у меня перед лицом.

— Нет, Иван, тут ты ошибаешься, — проговорил он со злой ухмылкой. — Бутылка-то была — не моя.

— А чья? — быстро спросил я.

После этих слов Бойко заметно занервничал. Он резко подался вперёд, кресло под ним протяжно скрипнуло.

— Всё, достаточно разговоров! — шмякнул он ладонью по столу. — Идите, Геннадий Андреевич, мы тут сами во всём разберёмся. Ступайте к себе.

Мануйлов уходить явно не хотел. Он снова ощетинился, глядя на нас обоих. В этом ракурсе он был вылитый манул — толстый, зубастый, с поднявшимися дыбом волосами.

— Иди, говорю! — прикрикнул на него Бойко, уже со злостью, не сдерживаясь.

Мануйлов медленно поднялся, поправил свой куцый пиджак и уже в дверях бросил, взглянув на меня через плечо:

— Бутылка была не моя, Нещадов. Помни об этом.

Дверь за ним закрылась. Мы с Бойко недолго посидели, молча уставившись друг на друга. Я был уверен в себе и настроен решительно, поэтому он отвёл взгляд первым.

Быстро перебрав в голове варианты, я пришёл к выводу, что коньяк для спаивания Самохина Мануйлову вручил Бойко. И в сложившейся ситуации отрицать этого он не станет. Дойди дело до чего-то серьёзного — и подельник моментально сдаст его, спасая свою манулью шкуру.

Бойко это всё тоже понимал. И он заговорил — нехотя, сквозь зубы, признал:

— Ну хорошо, допустим, бутылка — моя. Но это не имеет ровным счётом никакого значения, — тут же продолжил он. — Никто не вливал спиртное в горло Самохина насильно. Он взрослый человек и сам несёт ответственность за свои поступки.

Заместитель главреда сидел, откинувшись на спинку кресла, но при этом умудрялся глядеть на меня как будто свысока.

— Поэтому моё предложение таково, — проговорил он дальше. — Самохин пишет заявление по собственному желанию и мирно уходит. Я не стану давать ход делу о пьянстве на рабочем месте. Таким образом, он не получит «волчьего билета», а журналист он всё же опытный — работу в другом месте найдёт без труда.

Мне было совершенно понятно: Бойко хочет выжать из ситуации максимум. Весь этот план, скорее всего, созрел у него ещё до того, когда Косогоров уехал в отпуск. Бойко начал пакостить Самохину сразу, методично и зло, прицельно нанося удары в самые уязвимые места: профессиональную гордость и самолюбие. Поначалу он и не искал повода для увольнения, он просто стремился сломить противника морально. Придирался к мелочам в материалах, безосновательно заставлял переделывать уже готовые статьи, прилюдно отчитывал за откровенную ерунду и заваливал скучной, бесперспективной «текучкой».

Это было продуманное психологическое давление. Бойко не гнушался привлекать и других: ту же Маргариту. Я вспомнил, как она выдала нас, заметив, где мы прячем хмельного мэтра. Видимо, ей было обещано место Самохина — место «главной звезды» газеты. Таланта у неё, конечно, не хватало, но