"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Только уши потом не забудь заткнуть – когда Разумная начнет тебе описывать, как сильно любовь мешает жить. Афина говорит – мать настаивает, чтобы она приняла обет девственности. «Чтобы никакой пустозвон не покусился – покусился, отец, представляешь?!»

Впрочем, дочка что-то не торопится в девственные богини. И все чаще пропадает на Олимпе, а не во дворце матери.

Кора поглядывает осторожно. Тихо теребит медную прядь – та извивается змеей из меди. Взгляд – зеленый блик, пугливо скользит по лицу: не врет дядюшка? Неужто он, такой великий, такой справедливый, глава Олимпа…

– И ты… ты правда никогда…?

– Никогда, – сказал я, и слова отдались во рту раскаленной медью. – Я – никогда.

И снова плеснуло – дымком от костра сгоревшего прошлого. Пророческими словами – жены? Сестры.

– Аид, кого ты обманываешь, какая любовь… ты на себя-то посмотри. У тебя на уме, кроме трона, хоть что-нибудь есть? Кроме этого – как избежать войны? Как договориться с титанами? Кроме мыслей, как будешь править?

И – из глаз, приговором на годы правления: «Ты чудовище, Аид. Спроси у самого себя – кого ты любил, хоть когда-то?»

Я – никогда. Никогда раньше.

Никогда раньше до сегодняшнего дня – но ты, дочь Деметры, услышишь только первое слово.

– Владыкам нельзя любить, дочь Деметры. Слишком велик долг.

Нахмурилась, передернула плечами, будто пытаясь представить – как это, без любви?! Пробормотала тихо:

– Теперь понятно, почему отец все время… ну, знаешь, дядя, нимфы эти все. И юноши вот тоже. Да. Теперь я понимаю.

Наверное, потому и посматривает с жалостью – на великого, мудрого и справедливого. Как на тяжко больного. Интересно, отцу такой же взгляд подарит?

– Только это… это очень трудно высказать словами, Владыка… Когда ты это чувствуешь… Я вот, когда, знаешь… когда мы с ним увиделись впервые, он тогда тайком пробрался на остров, где я была, потому что мама не хотела меня никому показывать, а он поспорил, что увидит меня… Я сначала испугалась, а потом, когда он сказал, что прекраснее не видел, и улыбнулся, и стал петь – это было… будто сад, который распускается в сердце, Владыка. Когда тепло и цветут самые пышные, самые ароматные цветы с лепестками такими же золотыми, как его волосы. И ты будто вдыхаешь их аромат и теряешь голову, и хочется куда-то бежать, лететь в небеса, и тоже петь, как жаворонок, который встречает каждое утро Гелиоса-солнце. А когда он поцеловал меня – это… было как выпить лучшего в мире вина – самого сладкого и сделанного из лучей и утренней росы. А он говорил – для него это было как песня, лучше которой он все равно бы не сочинил и которую не смог бы выразить словами. И еще говорил, что сделает все для меня… и я для него тоже сделаю все. Возьми мой дар, о Владыка. Назначь любую цену… но позволь нам быть вместе… Влад… дядя?!

Наверное, я напугал ее. Усмешкой, или гримасой, или что у меня там получилось. Взглядом – потому что когда она начала говорить, я невольно шагнул в глубину – и провалился в солнечный день, в легкую рощу, увидел ее, легкомысленно кружащуюся в танце по лужайке, перекрикивающуюся с нимфами…

Увидел тень за кустами и испуг на ее личике, услышал мягкий голос:

– Не бойся… о, не беги от меня! Я не желаю тебе зла, красавица! Хочешь – я буду петь для тебя?

И когда в сердце из чужой памяти хлынула призывная сладость кифары – показалось вдруг, мелькнуло неверным отражением: она, смеясь, кружится по лужайке, а я стою за кустами лавра, отводя приставучие ветви, чтобы не мешали…

И показалось, что это был не их – наш поцелуй.

– Я не то говорила, дядя? Мне говорят – я еще глупенькая, не то, что Афина или Артемида… или даже Афродита. Я рассказала тебе не так?

– Нет, – сказал я медленно и тихо. – Ты рассказала так. И теперь я знаю.

Только вот моей любви никогда не быть – легкой и солнечной, не пьянить, не литься песней. Ей – ворочаться в сердце, вливать в кровь обжигающий яд с каждым ударом: «Не твоя, не твоя, не твоя!» Глыбой лежать за грудиной – даже тогда, когда я окажусь в недрах Тартара.

Потому что, едва не отдав только что тебя своими руками своему сыну – я отберу тебя у него. Но не для себя. Своими же руками я вручу тебя… возлюбленному? Любовнику?

Будущему мужу. Осторожному Аполлону-кифареду.

Потому что ты сказала правду, маленькая Кора: для той, кого любишь, сделаешь все, что угодно.

Особенно если ты Владыка, которому все равно осталось немного.

– Дядя, ты… только не печалься, хорошо? Мало ли это – можно, нельзя… а вдруг у тебя получится. Ты полюбишь и будешь счастлив…

Гера говорила – с маленькой Корой часто сидела сестренка-Гестия… Видно, это и наложило отпечаток: вот она, просительница. Смотрит на ужасного Владыку сочувствующими глазами, наклонилась вперед даже, за руку трогает. Дай волю – сама бы возлюбленную Владыке нашла.

– Кто знает, дочь сестры.

Вспомнил наконец о своем драном величии, кое-как набросил на себя, вернул вид доброго, заботящегося дядюшки.

– Теперь вижу, что ты пришла ко мне не по пустякам. И за твою отвагу я не могу не вознаградить тебя. Иди. Успокой своего возлюбленного, скажи: свадьбе с Аресом не бывать. Я сделаю так, чтобы ты стала женой того, кого любишь.

Задохнулась, просияла благодарностью, всплеснула руками, казалось: на шею сейчас кинется. Потом запунцовела, только в улыбке расплылась.

Не кинулась на шею. Это хорошо. Вряд ли я смог бы ее отпустить из объятий.

– Однако это решение может вызвать недовольство многих. Ты и он – дети Зевса, только он может распоряжаться вашей судьбой, и если он прогневается… будьте готовы к тому, что ему придется тебя похищать. К изгнанию. К скитаниям на конце света. Я сделаю, что могу, но я не всесилен.

Не всесилен… и недолговечен. Вовремя я все же отправил Геру к этому ее кудрявому кифареду (тьфу ты, развелось кифаредов-любовничков!). Поспорить можно – Арес не спустит мне расторжения этой помолвки (да еще ради кого – ради Аполлона!).

И значит – меня свергнет сын, и Мусагету и Коре придется бежать от гнева нового Владыки Олимпа.

Нужно будет попросить Афину и Гестию – пусть присмотрят…

Кора, впрочем,