"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Ноги подкосились, и я тяжело опустился на ящик, обхватив голову руками. Я хотел создать контролируемый хаос, а получил систему, которая начинала жить по собственным жестоким законам. И, черт возьми, это пугало.

Визитеры исчезли, оставив меня наедине с новостями.

Запущенная мной политическая машина набрала обороты и теперь молотила. Де Торси, превращаясь из марионетки в самостоятельную фигуру, готовил поход на Реймс — к источнику божественной легитимности и священному елею. Пётр, виртуозно исполняя партию скорбящего, но могущественного союзника, утверждался в роли серого кардинала Европы. План работал. Однако триумф горчил. На душе осел осадок.

Ушаков. Без приказа, по собственной инициативе, руководствуясь стерильной, извращенной логикой госбезопасности. Вместо изоляции — ликвидация. Вместо сохранения свидетелей — списание в утиль, за исключением единственного, ключевого актива. И самое страшное — он был прав. Жестоко, бесчеловечно, но с точки зрения сохранения тайны — математически верно. Мертвые не болтают.

Я сам сконструировал этого цепного пса, сам выдрессировал и спустил с поводка. Глупо теперь сетовать, что волкодав перегрыз глотку не по команде, а повинуясь инстинкту охраны территории.

Выбравшись из шатра, я с жадностью глотнул сырого воздуха. Утро быстро вымывало из головы остатки ночного кошмара. Лагерь уже сменил ритм. Осадное напряжение и липкий страх растворились без следа, уступив место деловитой армейской рутине. Французы, присягнувшие «королю Жану», остервенело драили мундиры и начищали амуницию перед броском на Реймс. Мои преображенцы, вальяжные, как и положено хозяевам положения, несли караулы, лениво переругиваясь с местными маркитантками. Все были при деле. Все, кроме меня.

Отойдя от штаба, я бросил взгляд на Версаль. Почерневший, изувеченный пожаром остов больше не внушал трепета. Не дворец, не символ величия — просто объект. Грандиозная инженерная задача.

Взгляд уперся в рухнувшую кровлю. Никакой трагедии — чистая проблема сопромата. Мозг, изголодавшийся по конструктиву, мгновенно вцепился в задачу. Деревянные стропила, обожаемые местными мастерами? Чушь. Сгорят при следующем же бунте, как спички. Нужны металлические фермы. Легкие, прочные, негорючие. В воображении уже выстраивалась схема креплений, подбиралось сечение профиля, прорабатывалась логистика доставки из Игнатовского. А может, развернуть прокат прямо здесь, под боком у Лувра?

Ниже, в парке, превращенном тысячами сапог в грязное месиво, умирала знаменитая система фонтанов. Но за разрухой проступала возможность. Их насосы, приводимые в движение лошадьми и водяными колесами, — верх примитивизма и чудовищной неэффективности. Заменить. Поставить компактные паровые машины высокого давления. Вспомнилось обещание, данное Петру перед штурмом: Петергоф. Каскады, бьющие выше колоколен. Да, это будет грандиозно.

Внутри словно перещелкнуло реле. Генерал Смирнов — стратег, убийца, интриган — устало отступил в тень. На авансцену вышел инженер. Созидатель. Я наконец-то вернулся к сути. Забытое, пьянящее чувство: думать не о том, как эффективно утилизировать живую силу противника, а о том, как создать нечто полезное, красивое и долговечное.

Мысли сменили вектор. Война ушла, уступив место дому. Игнатовское. Господи, как же не хватало этого запаха — смеси раскаленного металла, угольной пыли и машинного масла, въевшейся в стены, в одежду, в поры кожи. Не хватало гула цехов, ритмичного грохота парового молота, звучащего слаще любой итальянской оперы.

Тянуло домой. Не к государству с его гербами, не к царю, а к земле. Туда, где по утрам орут петухи, а воздух пахнет банным дымом, а не парижской гарью. Раньше я посмеивался над эмигрантами, тоскующими по березкам, считал это иррациональной блажью. Теперь дошло. Чужая, вылощенная Европа давила, душила своим культурным слоем. Хотелось прочь из этой кровавой карусели. Я, пришелец из другого века, прикипел к этой дикой, неустроенной, но живой России. Мысль о том, что я могу туда не вернуться, обожгла холодом.

И тут плотину прорвало. Поток идей хлынул, смывая остатки политики. Образы сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. Чертежи. Не наброски на коленке под канонаду, а выстраданные проекты, которые я, как скупой рыцарь, прятал в дальних сундуках памяти «на потом».

«Змей Горыныч» — лишь начало. Грубая, яростная поделка, рожденная необходимостью убивать. А я хотел строить.

Паровоз. Не тот вертикальный уродец на базе «Бурлака», а настоящая машина. На ментальном ватмане проступали идеальные линии. Горизонтальный жаротрубный котел — ради площади нагрева и КПД. Два цилиндра в противофазе — для плавности хода. Кривошипно-шатунный механизм, мощный и изящный, как бедро атлета, передающий усилие на ведущую пару. И, конечно, кулиса Стефенсона для реверса. Я уже видел, как этот черный зверь, изрыгая клубы пара, несется по рельсам через бескрайние снега. Слышал его гудок — басовитый рев индустриальной эры, разрывающий вековую тишину. Этот локомотив понесет меня домой. Он сошьет лоскутное одеяло Империи от Балтики до Урала, превращая недели пути в дни.

Следом — флот. Хватит с нас деревянных лоханок, гниющих и трещащих по швам. Будущее за железом. Длинные, хищные корпуса из клепаных стальных листов. Долой паруса и зависимость от ветра. Только пар и винт. В голове крутились параметры: шаг винта, профиль лопасти, борьба с кавитацией. И броня. Не примитивные плиты поверх досок, а полноценный бронепояс, цитадель, прикрывающая машины и погреба. Для этого нужны новые прокатные станы, способные катать широкий лист. Нужны легированные стали — вязкие, упругие, держащие удар. Нужны верфи-заводы.

Цепочка ассоциаций неслась галопом. От кораблей — к артиллерии. Вместо чугунных монстров — нарезные казнозарядные орудия. Вместо ядер — сигарообразные снаряды с ведущими поясками. Взрыватели, баллистика, химия…

Все бы хорошо, но вот Ушаков…

Глава 14

Серый, безрадостный рассвет накрыл Версаль. Гуляющий ветер в выбитых глазницах окон швырял в лицо запахи гари. Опершись на щербатый обломок мраморной балюстрады, Пётр созерцал результаты триумфа. Внизу расстилался хаос: разоренный, вытоптанный тысячами сапог парк, почерневшие скелеты статуй и ямы, превратившие королевские газоны в перепаханный грунт. В утренней дымке копошились солдаты, разбирая завалы. Лишенные победного азарта или злости, люди механически, словно муравьи на разворошенной куче, выполняли свою работу.

Огромная фигура царя ссутулилась. Императорского величия в его позе осталось меньше, чем у погорельца-крестьянина, пытающегося осознать масштаб бедствия на пепелище собственного дома.

— Государь, — возникший из ниоткуда Меншиков говорил неуместно бодро, пытаясь пробить стену всеобщего уныния. — А дела-то наши хороши.

Взгляд Петра был направлен к едва различимому в дымке силуэту Парижа.

— Французы, — продолжал Светлейший, игнорируя тяжелое молчание, — после нашего фейерверка стали шелковыми. Епископы ихние, грозившие анафемой, в очередь выстроились к ручке приложиться. Римскую бумагу готовят, буллу папскую отзывать требуют. Де Торси наш, король новоявленный, без нашего кивка дышать опасается. Боятся,