"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Тишина затянулась.

— Друга. А то и сына потерял, Алексашка, — слова падали тяжко, будто камни в колодец.

Меншиков замер, чувствуя, как напускная бодрость испаряется. Попытка возразить захлебнулась — ком в горле не дал произнести ни звука.

— Одного… Алексея… сам от себя оттолкнул, — голос царя пугал своим ровным, мертвым спокойствием. — Благо, вовремя опомнился. Другого же — проглядел.

При виде повернувшегося государя Меншиков невольно отшатнулся. Грозный самодержец исчез. Его место занял глубокий старик с опущенными плечами. Во взгляде стояла мутная, как в зацветшем пруду, вода. За одну ночь вокруг рта пролегли две глубокие, горькие складки — таких Данилович раньше не замечал.

— Знаешь, — раскатистый бас сменился севшим шепотом. Пётр смотрел сквозь фаворита, в пустоту. — У меня так всегда. Наличие чего-то кажется естественным. Как воздух. Зато потеря заставляет выть волком.

Он замолчал, прислушиваясь к внутреннему отклику.

— Помнишь ботик мой первый, в Измайлове? Английский. Гнилую деревяшку. Я его сам смолил, паруса латал. Выйдя на Яузу и поймав ветер, я, Алексашка, осознал суть моря. Вся жизнь моя предстала тогда как на ладони — вечный ход против ветра, наперекор волне. Потом налетела дурацкая буря. Мачта хрустнула, борт черпнул воды. Сердце едва не разорвалось от страха. За игрушку, за кусок дерева я боялся как за родное дитя. Ведь он был моим началом.

Желваки на царских щеках заходили ходуном.

— Когда матушка преставилась… я в Голландии плотничал. Гонец с грамотой, суета… Я прогнал его. Решил — боярские козни, попытка выманить обратно. А потом… надеялся успеть. Спущу корабль — и домой. Опоздал. Похороны прошли без меня. До сих пор ночами иногда снится: она зовет, а я… я продолжаю строгать доски.

Широкая мозолистая ладонь провела по лицу, стирая невидимую паутину.

— И теперь — он. Петруха. Для меня он был большим, чем генерал, Алексашка. С ним все работало просто. Как в хорошо смазанном механизме. Я ему — про верфи, он мне — про станки для этих верфей. Я — про флот, он — про новые пушки для защиты этого флота. Единственный, кто разумел меня с полуслова. Единственный, кто осмеливался спорить, глядя в глаза. Помнишь ту сцепку из-за его железной дороги? Я кричу, ногами топаю, а он стоит, чертежами тычет: «Не так, Государь! Нужно это тебе!». И ведь прав оказался, змей. Коли были сейчас все эти дороги, то совсем по другому поплясали бы мы здесь.

Меншиков помнил. И завидовал. Разговор на равных с царем оставался непозволительной роскошью для остальных.

— Остальные… — Пётр устало махнул рукой. — Только в рот заглядываете. Угадываете барскую волю ради жирного куска. Этот же — знал. Видел на десять шагов вперед то, что от меня было скрыто туманом. Будущее мне показывал. А тем временем я… не смог его уберечь.

Царь снова отвернулся к руинам.

— Обещал ведь, змей, — в голосе прорезалась детская обида. — Дворец у моря мне сулил. Свой Версаль. С фонтанами, где вода бьет. Каскады, статуи… Обманул.

Наблюдая это неприкрытое человеческое горе, Меншиков растерялся. Царь в гневе, в радости, в боевом азарте — это было привычно. Опустошенный Пётр пугал. Вся хитрость Светлейшего, его навыки интриги обесценились в миг. Обычные фразы о героической смерти и вечной памяти казались фальшивыми.

— Он… он сложил голову за тебя, Государь, — пробормотал Александр. — За тебя и за Россию…

— Знаю, — резко оборвал Пётр. — Легче от этого не становится.

Огромный, раздавленный потерей человек стоял на руинах чужого величия. Титулы императора и победителя осыпались с него, как шелуха.

Острая скорбь немного отступила. Пётр тяжелой глыбой осел на чудом уцелевший обломок мраморной скамьи.

— Моя воля загнала его туда, Алексашка, — хмуро заявил он. — Я. Один. В самое пекло.

Потемневший взгляд уперся в Меншикова. Отогнанное было чувство вины навалилось с новой силой, давя массой гранитной плиты. Государь вспоминал разговор на скале над Женевой. Вспоминал как перстень, перекочевавший в руку Смирнова, карт-бланш на судьбу Империи и азарт, толкнувший их обоих в эту бездну.

— А ведь мог и я пойти, так переубедил меня, — горько хмыкнул он.

Меншиков потер шею, ему было тяжело все это слышать, зная, что Смирнов жив.

— Где ошибка, Данилыч? В каком месте я слепцом оказался?

Заметив, что скорбь сменяется опасным самокопанием, Меншиков осторожно вклинился:

— Нет тут твоей ошибки, мин херц. Война — дама капризная. Рок. Кто ж ведал, что у французов этих камины дымят, словно в курной избе?

Голова Петра дернулась вверх:

— Камины?

— Именно, — подхватил Данилович, начиная разматывать заранее заготовленный клубок лжи. — Детали в дыму да суматохе скрыты, но молва ходит такая. Собрались они в главном зале: Дофин, знать ихняя и наш Петр Алексеевич. А в очаге дрова пылали, как в доменной печи. Искра вылетела, занавесь занялась, следом гобелен… Там же всё старое, сухое, пылью пропитанное. Вспыхнуло, как порох.

Речь лилась гладко, уверенно, словно заученная роль в театре.

— Кинулись к дверям — заперто. То ли Дофин приказал закрыть от лишних ушей, то ли старый замок заклинило. Пока ломали, пока помощь кликали… дымом всё и заволокло. Задохнулись, бедолаги. А уж потом и огонь добрался.

Лицо царя, пока Светлейший разливался соловьем, каменело. Он не прерывал этот поток, позволяя фавориту выговориться до конца.

— Несчастный случай, мин херц, — подытожил Александр с тяжелым вздохом, изображая скорбь пополам с покорностью судьбе. — Злая, нелепая судьба.

Версия звучала складно, логично, объясняя всё и сразу.

— Несчастный случай… — сарказм в голосе Петра не понравился Меншикову. — Больно складно выходит, Алексашка. И, главное, вовремя.

Нависнув над фаворитом, император процедил:

— Всё разом решилось. И Дофин, путавший нам карты, и свора его, и мой лучший генерал. Всех одним махом, под одну гребенку. Чисто так.

— Государь, помилуй, о чем ты? — на лице Меншикова читалось великолепно сыгранное недоумение. — Кому ж это выгодно?

— Вот это мне и интересно, — Пётр зашагал по террасе, заложив руки за спину. Звериное чутье, отточенное годами интриг и войн, вопило об обмане. — Кто первый заметил пожар?

— Поди разбери теперь, мин херц, — развел руками Светлейший. — Наши к штурму готовились, когда из окон повалило.

— Кто тревогу поднял?

— Да все ж видели. И наши, и французы… ор стоял до небес.

— А двери? Кто подтвердит, что их заклинило? — Пётр остановился, сверля Меншикова взглядом. — Откуда сведения? Кто свидетель? Выжившие французы есть?

Легкая заминка проскользнула в ответе:

— Ну… сказывают, пара гвардейцев ихних, что в коридоре пост держали, спаслись. Через боковой ход выбрались. Они и поведали. Подохли правда, надышались гари. Но суть такова.