"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Ну да.

Пожалуй.

И самому стыдно становится, что так распсиховался… подумаешь, стек. Неприятно. Даже ведь не больно. От Еремея и вправду прилетало куда сильней. Но там оно как-то иначе воспринималось. Нормально, что ли. Будто так и надо? А тут вот…

— Расскажете? Про отца? — спросил я настороженно. И тут же добавил. — Если можно. Извините. Я просто его очень плохо помню. Матушка его любила. Очень.

— А вы?

— Если скажу, что нет, это будет ужасно?

Георгий Константинович включил самовар. Вытащил откуда-то из-под стола заварочный чайник, в который отмерил три ложки листа. Отмерял серебряною ложкой на длинной тонкой ручке, и было в этом действе что-то на диво успокаивающее.

— Как педагог, я обязан ответить утвердительно, заодно прочитать вам лекцию о долге детей перед родителями, любви и уважении…

— Но?

— Но как человек, которому случилось быть знакомым с вашим батюшкой, вас понимаю.

А если это часть игры?

Проверка? И если так, то что мне делать? Как себя вести?

Сижу. Смотрю. Слушаю.

— Он был весьма… своеобразной личностью. Неприятной, — и вот теперь в голосе проскользнуло что-то этакое, раздраженное. — Василий Громов появился в университете, когда занятия уже начались. И с самого первого дня дал понять, что обладает куда более обширными знаниями, нежели многие другие, включая профессоров. С профессорами он ещё держал себя в рамках, хотя порой вступал в споры. А вот других студентов высмеивал. Причем делал это едко, так, что возразить что-либо было сложно. Он не придумывал. Не лгал. Он умело находил чужие недостатки. И вытаскивал их, раздувал до невообразимых размеров, а порой и достоинства извращал так, что ничего-то, кроме смеха, это не вызывало. Смеялись другие, охотно и много. А вот тот, кому не посчастливилось вызвать его гнев… очень быстро Громова стали обходить стороной. Никому не хотелось услышать язвительное замечание об уровне своего интеллекта, о кривизне носа, слепоте или доверчивости… да, он был умным. Очень умным, но…

Но тупым.

В том, что касалось простых человеческих отношений.

— Но словно не способным признать, что ум — это далеко не все, что нужно человеку. Он наотрез отказывался видеть других людей, если они по его представлениям были глупее.

А ведь я слышу обиду.

Старую, такую вот настоявшуюся, как вода в илистом озерце, готовом переродиться в болото. И от обиды этой пальцы Георгия Константиновича подрагивают. А дрожь передается блюдцам, которые он достал из стола. И чашкам, что мелко скачут на этих блюдцах и дребезжат.

— Он вас обижал? — осторожно поинтересовался я, готовый, что меня просто пошлют.

— Да, — Георгий Константинович ответил не сразу. — Вернее не совсем меня. У меня имелся брат. Младший. он… он был хорошим человеком, но не отличался способностями. Да и я сам, чего уж таить, не отличался способностями.

— По-моему, вы себя недооцениваете.

— Спасибо, Савелий, — Георгий Константинович наполнил чайник кипятком, а поверх натянул изрядно потрепанную, но еще яркую бабу. Широкие юбки ее легли поверх фарфоровых боков, подбитое ватой тело слегка наклонилось под тяжестью стеклянных бус. И выглядело это забавно. А он, поймав мой взгляд, пояснил. — Супруга моя вышивала… берегу.

Георгий Константинович аккуратно расправил юбки.

— Я взрослый человек. Я понимаю, что способности у всех разные. И дело не только в них, но и в том, как этими способностями распорядиться. Из меня не получилось бы ученого, но, смею надеяться, получился неплохой учитель.

— Получился, — согласился я.

Он криво усмехнулся.

— Меня многие недолюбливают. Считают слишком осторожным, порой… перегибающим палку, что, возможно, где-то и верно. Местами подловатым или откровенно подлым, вовлекающим в дискуссию, чтобы потом за неё наказать. Хотелось бы верить, что с возрастом ваши друзья поймут, насколько сложна и опасна жизнь. И что в дискуссию вовлечь легко, а в нынешней политической ситуации даже одного неверно подобранного слова, сказанного публично, может хватить, чтобы записали в революционеры… да и не только в нынешней. Во времена моей юности и чтения недозволенных книг хватало, чтобы отправить на виселицу[296]. Сейчас времена изменились, как полагают некоторые, но… мой опыт подсказывает, что это не продлится долго. Молодым людям, часто бывающим в обществе, нужно уметь думать и проявлять осторожность.

Он протянул мне чашку, а себе подвинул другую. Никакого фарфора, никакой тонкости. Одна выше, другая — ниже. Обе пузатые, глиняные и расписанные яркими цветами.

— Я не против вольности. И понимаю, что молодым хочется перемен. Что суть ваша такова и на том зиждется развитие мира, но… вольнодумство — опасный путь. Впрочем, мы не о нем.

Не о нем.

Но… методы у него, конечно, своеобразные донельзя. Действенные? Хрен его знает… но если так, то и вправду, лучше школьный карцер чем тюрьма и каторга.

— Так вот, вышло, что ваш батюшка учился с моим младшим братом. И отчего-то сильно его не взлюбил. Да, Захарушка был не сильно хорош собой. Невысокий, полноватый… нам с ним всегда тяжело давались физические упражнения, а вот читать мы любили, — Георгий Константинович подвинул мне сахарницу. — И читали много… Захарушке нравилось обсуждать книги. Правда, мне эти истории о душевных метаниях были не всегда понятны, хотя он и старался объяснить. Но в отличие от него, я уродился черствым. Потому Захарушка нашел единомышленников в литературном кружке. Знаю, что пытался писать и сам. Стихи, заметки, даже рассказы… некоторые отправлял в газеты. И дважды их напечатели. А значит, стихи эти оказались не так уж и дурны.

В стихах я разбираюсь чуть лучше, чем никак.

Интересно, а отец знал, что Георгий Константинович его помнит?

Или… нет?

Или для отца он был незначительным эпизодом? Скорее всего.

— Так вышло, что Захарушка столкнулся с вашим батюшкой на почве учебы. Вернее, это нельзя было назвать столкновением. Характер моего брата не допускал и мысли о конфликте. Ему от этого дурно делалось. Сперва это были ошибки Захара на какой-то лабораторной работе, кажется… я сам даром не обладаю, и учился даже не в университете, а на высших курсах при нем. А вот у Захара дар имелся. Он думал стать артефактором, чтобы пойти работать в лавку к отцу. И вот на лабораторной он что-то неправильно сосчитал. Но это же нормально, что ученик ошибается. Для того учеба и создана, собственно… однако