"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

ваш отец поднял его на смех. И при всех, прилюдно, раскритиковал проект, что весьма ударило по душевному состоянию Захара. Потом все повторилось. И Василий Громов громко заявил, что Захар находится не на своем месте. Что ему нужно уйти и освободить дорогу тем, кто действительно достоин. Что такие как Захар — унылая серая масса, не способная к свершениям. Что самим присутствием они лишают действительно талантливых людей шанса на образование, занимая места, которых крайне мало. Ну и прочее… далее он стал целенаправленно высмеивать Захара. Каждый его ответ, каждую работу, каждое выступление. Я узнал обо всем, когда насмешкам подвергались уже не только работы, но и сам Захар. Василий Громов умел быть язвительным. Его эпиграммы кололи, вызывали смех. И запоминались. По университету гуляли карикатуры, им созданные… а потом он узнал про творчество. Про стихи. Те, напечатанные. И высмеял уже их. А хуже того — переписал. И да, его собственные были ярче, но…

Ну, что и требовалось доказать. Дерьмом папенька был еще до вмешательства менталистов. Или там оно уже началось? Но даже если и так, то конкретно промыть мозги они бы не успели.

— Потом произошла нехорошая история с тайным студенческим обществом, где умышляли против Государя…

— И тогда тоже?

— Вас это удивляет? Тайные общества и заговоры — вещи вне времени. Сахар берите, не стесняйтесь, — Георгий Константинович вытащил тяжелую сахарницу-ладью. — Печенья не предложу, не держу. Одно время баловался, но мыши тут обнаглели до крайности.

— Спасибо!

Что-то мне как-то даже не по себе от этакой его внезапной доброты.

— Ваш брат, он…

— Захар едва не оказался в числе подсудимых. Его мучили допросами, а ваш отец продолжал травлю. И Захар не выдержал. Он оставил университет, — произнес Георгий Константинович. — Я предлагал ему пожаловаться. Хотел сам пойти к декану, к ректору, потому что никак невозможно допускать подобное. Но Захарушка запретил. Он не хотел доставлять проблем. Он был измотан этим противостоянием, подозрениями полиции, перспективой суда… кто-то из его знакомых по литературному кружку оказался в числе осужденных. К тому же наша матушка серьезно болела, а дела у отца шли не самым лучшим образом. И Захар отчего-то уверился, что плата за его обучение станет для семьи неподъемной ношей, особенно с учетом его вопиющей бесталанности.

М-да.

И как-то даже не знаешь, что ответить. Поэтому молча кидаю в чай куски сахара.

— Переубедить его не получалось. Он все твердил, что понял, осознал, что Громов просто открыл ему глаза на очевидное. И что он действительно никогда не хотел становиться артефактором… это не было правдой. Точнее не всей правдой. Может, у него не было горячего желания, но из него вышел бы мастер. Хороший мастер. Захарушка всегда отличался старательностью и ответственностью. Да, он не был гением, каковым провозгласили вашего отца, но… кто сказал, что миру нужны лишь гении?

Никто. А от таких гениев, как мой папенька, и вовсе лучше подальше держаться.

— Он принял бы мастерскую, которую пришлось продать. Оставил имя. Крепкое имя. Отца и деда знали. Им доверяли. И Захар продолжил бы этот путь, а его дети, возможно, подхватили бы… впрочем, хуже другое. Он перестал писать. Читать читал. Но теперь не пытался обсудить прочитанное, рассказать, поделиться мыслями. Скорее даже сложилось ощущение, что он начал бояться высказывать эти мысли. Сделался молчалив. Замкнут. Сжег свои тетради со стихами и заметками для будущей книги. Закончил курсы бухгалтеров. Поступил на службу. Обвинения в политической неблагонадежности сняли, вот и вышло. Его ценили, уважали…

— Но он был несчастен? Так? — спросил я тихо.

— Да, — согласился Георгий Константинович. — Он был глубоко несчастен. Его молчаливость с каждым годом усугублялась. Постепенно он вовсе стал избегать других людей, запершись в своем одиночестве. И я уже начинал опасаться за его рассудок…

Он замолчал.

— Но Господь смилостивился. И послал Машеньку. Это жена моего брата. Чудесная светлая женщина. Она сумела найти подход к его сердцу. И сердце это раскрылось. Захар стал оживать, он… он не вернулся, прежний. Это было невозможно. Однако и новый он был достойным человеком. Сделал карьеру. Машенька родила сыновей… он читал им книги. И еще сочинял историю. Детскую историю о нелепом рыцаре, которые путешествует во снах. Машенька записала эти сказки. Тайком, потому как он был против… их даже издали. Потом уже. Когда Захара не стало.

Георгий Константинович замолчал.

Да и я не спешил говорить. Что тут скажешь?

— А вы… вы с моим отцом разговаривали?

— Да, когда я осознал, что происходит с Захаром, я первым делом отправился к вашему отцу. Мне казалось, что произошло отвратительное недопонимание, что он ошибся, не оценил Захара. Что если познакомить их ближе, Громов поймет, какой чудесный человек — мой брат.

Не понял.

И не собирался. В мировоззрении отца чудесным человеком был только он. Так оно и осталось.

— Но меня высмеяли и весьма обидно. А потом заявили, что такие, как мы, безусловно, нужны обществу, но не настолько, чтобы претендовать на значимую роль. И что разумнее всего нам — смириться, найти себе дело, не требующее работы ума и таланта, и его делать. Как видите, мы оба воспользовались советом.

А папенька…

Забыл об этом инциденте? Или умолчал? Не счел важным? В конце концов, сколько в университете народу училось. От всех не избавишься.

— А на место вашего брата? В университет? Взяли кого-то? — поинтересовался я.

— Да. Сколь знаю, одного одаренного юношу из бедной семьи. Нашелся меценат, оплативший учебу.

— А как его звали? того юношу?

Ни за что не поверю, что он не узнавал. Георгий Константинович смутился и сделал вид, что думает.

— Звали… дайте… как-то вот… Евгений. Кажется. Я не уверен…

— А фамилия?

— Увы, — Георгий Константинович развел руками. — Времени прошло изрядно. Да и в целом… тот год был неудачным для университета, особенно для артефакторов. Тогда много новых появилось.

— В каком смысле?

А чай у него хороший, крепкий. Такой, с дымком и горечью, что остается на губах. И сладость сахара подчеркивает её.

— В тот год случилось сразу несколько скандалов. О тайном обществе я уже говорил. А чуть позже ещё одну группу студентов уличили в создании подпольной типографии, где печатались листовки, в том числе критикующие Государя. Их уже не судили, поскольку замешаны оказались некоторые весьма родовитые особы, но участников отчислили с запретом на