"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

увязывалось одно с другим. Этот мягкий внимательный человек, к которому по словам Орлова любой ученик мог прийти с проблемой или жалобой… и тот, кто выкручивал руки Афоне.

Вздыхающий и волнующийся за школу.

И…

Принёсший книгу с заклятьем?

Болеющий и расспрашивающий Георгия Константиновича обо мне?

— Я так-то не против дисциплины, — проворчал я. — Но драться-то зачем?

— Вас только это возмутило?

— Ну…

— Мне казалось, что ваш наставник Еремей тоже дерётся, пользуясь вашей терминологией.

И снова смотрит с интересом.

Ну… да.

Бывает.

Сейчас-то Еремей никого не трогает. Он восстанавливается не так быстро, чтоб самолично нас тренировать. И мне пока нельзя напрягаться. Так что мы с ним вдвоём сидим на лавочке, смотрим, как остальные бегают, прыгают, машут руками и в принципе изображают здоровую физическую активность.

— Ему можно, — выдал я.

— Почему?

— Он… он нас учит выживать. И защищаться. А как иначе? А этот только танцам… и вообще… я не хочу танцевать! Это ж дурь полная!

Вырвалось само собой. И по-детски так прозвучало. Хотя и искренне.

— Любой образованный человек должен уметь танцевать, — возразил Георгий Константинович. — Никто не требует от вас становиться профессиональным танцором, но умение двигаться в такт музыке не повредит…

— Угу…

Евгений Васильевич с кряхтением поднялся, перешёл за стол и снял телефонную трубку. Набрал номер, послушал гудки…

— Юноши благородного происхождения, как и девицы, рано или поздно выходят в свет.

— Так то…

— Савелий, — Георгий Константинович позволил себе меня перебить, чего прежде не случалось. — Я не знаю, зачем вы скрываетесь. Хотя предполагаю. Громовым в последние годы приходится нелегко. Но сейчас, сколь мне известно, ваш род близок к тому, чтобы вернуть себе имя. И с ним — все привилегии и обязанности, которые общество возлагает на человека вашего происхождения.

Я с трудом сдержался, чтобы не огрызнуться. Но все-таки сдержался. Может, Георгий Константинович и не самый приятный человек, но ведь говорит-то он со мной нормально.

Объяснить пытается.

— И посещение светских мероприятий — тоже обязанность. Да, не всех, но некоторых избежать не выйдет… более того, там на вас будут смотреть не как на забавного юношу, а как на представителя рода Громовых. И в том числе по вашим манерам, поведению станут судить об остальных.

Чтоб.

Вот тут и ответить нечего.

— Да, лично вы можете считать танцы совершеннейшей глупостью и пустой тратой времени. Более того, не один вы придерживаетесь подобных взглядов. Но меж тем считайте их разновидностью языка общения. Как и хорошие манеры, и прочие «ненужности». Это способ показать другим, что вы — свой…

Я прикусил губу.

А Евгений Васильевич гудки слушает. И трубку бросает. Выглядывает в приёмную… и как-то не скажешь, что недавно помирал.

— А интерес к Громовым будет обеспечен. Сперва трагедия в вашем поместье, потом чудесное воскрешение… и сразу взлёт.

— Куда?

— Как раз сегодня в «Вестник» напечатал благодарственное слово Его императорского Величества подданным, проявившим себя в тяжкое для страны время. В числе прочих имён было и вашего брата, Тимофея Громова. И если уж Его императорское Величество назвали Тимофея Аристарховича Громовым, то, поверьте, желающих возражать не будет.

Это… хорошо?

Наверное.

— А…

— Прошу, — Георгий Константинович открыл дверь. — Вы похожи на отца…

— А вы знали моего отца?

Не лучшая рекомендация, если так-то.

— Да. Случилось… мы учились в одно время, хотя совру, сказав, что хорошо знаком. Боюсь даже… — он чуть поморщился. — Воспоминания у меня о нём не самые приятные. А вы настолько похожи, что, возможно, я позволил себе быть несколько более резким, чем стоило. Прошу прощения. Это слабость, на которую я не имел права.

Я рот открыл.

И закрыл.

Глава 24

Сегодня в квартиру командира гренадерского корпуса ген.-лейт. Сандецкого явилась какая-то барышня и пожелала быть принятой генералом. Генерал распорядился ввести ее в кабинет и сел на стул рядом с пришедшей на довольно близком от нее расстоянии. Барышня держала в руках муфту, и все как-то мялась, не решаясь начать разговор. Видя, что барышня смущается, и никак не может распорядиться со своей муфтой, генерал взял у нее муфту и отложил в сторону. Барышня еще больше смутилась, и, наконец, расплакалась. Затем она рассказала генералу, что явилась к нему с тем, чтобы убить его по постановлению революционного комитета, но у нее не хватило духа исполнить свою задачу. При этом она спросила генерала, получал ли он угрожающие письма, которые ему разновременно посылались. Ответив утвердительно, генерал долго разговаривал с барышней и, наконец, разрешил отпустить ее, видя полную ее беспомощность.

Московская хроника

— Вы проходите. Располагайтесь, — махнул рукой Георгий Константинович.

Располагаться здесь было особо негде. Кабинетик у него тесный, куда меньше, чем у Евгения Васильевича. И зажат в углу здания. В итоге окно одно, но какое-то узкое, будто половинчатое. И света мало. У самого окна старый столик, на котором нашлось место небольшому, на пару кружек, самоварчику.

А так — письменный стол.

Пара стульев.

Шкафы.

Портрет государя в массивной резной раме. Причём именно красками рисованный, а не распечатанный. И выглядит он куда солидней и дороже, чем все остальное, в этом кабинете, стоящее.

И противовесом солидности — совершенно несерьезные, нелепые даже желтые занавески, отороченные кружевом. Они настолько не сочетались ни с этим кабинетом, ни с государем, ни с самим Георгием Константиновичем, что я поспешно отвел взгляд.

— Я плохо помню отца. Он бросил и меня, и маму… потом я болел. Мозговая горячка. Почти всё забыл. То есть не всё. Имя вот помню. А остальное смутно так…

— Что ж, это многое объясняет. Вы присаживайтесь, Савелий, — он указал на старый стул. — Чай будете?

— Травяной? — уточнил я осторожно.

— Нет. Я предпочитаю обычный чёрный. Травяной у нас Евгений Васильевич любит, но, признаться, гадость редкостная.

— Он вас угощает?

— Иногда. Но я сейчас научился отказываться, — Георгий Константинович извлёк из ящика жестяную коробку с нарисованным на крышке слоном. — Сейчас мы с вами побеседуем. А потом я провожу вас на занятия. Я поговорю с Эрнестом Яновичем на предмет его методов обучения…

Правда, как-то вот неуверенно он это сказал.

— Однако и вы, Савелий, пообещайте, что подобное не повториться. Постарайтесь отнестись к танцам, как к очередной тренировке. Неужели вам с вашим умением и способностями