Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

— Товарищ Сталин, товарищ Берия, генерал-лейтенант медицинской службы Борисов прибыл, — доложил адъютант и, получив кивок Сталина, бесшумно вышел, закрыв дверь.

Сталин медленно обернулся. В свете из окна его лицо казалось ещё более измождённым, с глубокими тенями под глазами. Он молча показал трубкой на кресло у стола, напротив Берии.

— Садитесь, товарищ Борисов.

Лев сел, стараясь не сутулиться. Погоны давили на плечи.

— Спасибо за речь, — негромко сказал Сталин, подходя к столу и садясь в своё кресло. — Коротко, по делу, без лишних славословий. Это правильно.

Он потянулся к одной из папок, открыл её. Берия перестал писать, отложил блокнот в сторону.

— Ваш отчёт по полиглюкину и кровезаменителям мы читали, — продолжал Сталин. — Вопрос решён. Завод в Казани перепрофилируют под полный цикл. Вопрос по реабилитации инвалидов — тоже. Ваш «Ковчег» утверждён как головное учреждение. Будете готовить методички, обучать кадры, внедрять практики по всей стране. Бюджет утвердят в следующем месяце.

Он говорил спокойно, деловито, как о чём-то само собой разумеющемся. Лев кивал, мысленно отмечая каждую фразу. Это было больше, чем он рассчитывал. Это была карт-бланш на строительство системы, о которой он мечтал.

— Спасибо за доверие, товарищ Сталин. Коллектив «Ковчега» оправдает его.

— Коллектив — это вы, — сухо парировал Берия. Его голос был высоким, почти певучим, но в нём не было ни капли тепла. — Поэтому и разговор сейчас — с вами.

Сталин закрыл папку, отодвинул её. Сложил руки на столе и посмотрел на Льва прямо. Его взгляд был тяжёлым, неспешным, впитывающим.

— Товарищ Борисов, мы ознакомились с вашей… инициативой. Ту, что вы обсуждали с товарищем Громовым. По немецким специалистам. По урановой проблеме.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием тлеющего в трубке табака. Лев почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Он не ожидал, что эта тема всплывёт здесь и сейчас. И уж тем более — что о ней будет говорить сам Сталин.

— Я… высказал лишь предположение, товарищ Сталин, — осторожно начал Лев. — Исходя из анализа открытых зарубежных публикаций и логики развития военных технологий. У меня нет специальных знаний в этой области.

— Но есть интуиция, — вступил Берия, поправляя очки. — Которая, как выясняется, носит стратегический характер. Работы по урановой проблеме ведутся у нас с сорок второго года. Под руководством товарища Курчатова. — Он сделал паузу, давая осознать вес этого имени. — Но ваше… вмешательство, товарищ Борисов, позволило скорректировать и ускорить некоторые процессы. Сосредоточить внимание на правильных, с вашей точки зрения, аспектах. В частности, на вопросе кадров и материалов.

Сталин взял со стола другой документ, пролистал его.

— Ваш бывший подчинённый, а ныне — дважды Герой Советского Союза, генерал-лейтенант Алексей Васильевич Морозов… — он произнёс это, не глядя на Льва, — оказал неоценимую помощь в прояснении некоторых вопросов на месте. В той самой… немецкой теме.

Лев услышал, как его собственное сердце гулко ударило где-то в горле. Воздух перестал поступать в лёгкие. Перед глазами на секунду проплыло лицо Леши — молодое, озорное, каким он видел его в последний раз на перроне в июне сорок первого. Потом — пропавшее, возможно, мёртвое. И вот теперь — «генерал-лейтенант», «дважды Герой», «оказал неоценимую помощь». Он сглотнул комок, сухой, как песок.

— Леша… Алексей Васильевич… жив? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, неузнаваемо для него самого.

Сталин наконец поднял на него взгляд. И в этом взгляде Лев увидел нечто, чего не ожидал. Не одобрение, не гнев. Увидел усталую, почти человеческую усталость от постоянной необходимости принимать решения о судьбах людей. И что-то вроде… понимания.

— Жив, — коротко сказал Сталин. — И более того — здоров. Хотя, конечно, фронт есть фронт. Молодец, ваш товарищ. Настоящий большевик. Сильно помог. — Он отложил документ. — Но подробности… пусть как вернётся, сам обо всём расскажет лично. Его мозги, как и ваши, нужны теперь здесь. Генералов у нас хватает. А вот таких, кто может на пустом месте создать то, что вы создали… таких не хватает.

Лев сидел, пытаясь осмыслить услышанное. Леша жив, генерал, да еще и дважды Герой. Работал там, где пахло порохом, судя по всему. Он спасён. Но какой ценой? И каким он вернётся?

— Я… не знаю, что сказать, товарищ Сталин, — наконец выдавил он. — Конечно, буду ждать его возвращения. И, когда вернется, буду рад показать ему «Ковчег». Показать, что мы построили за эти годы. Что медицина может уже сейчас. И, конечно, здоровье его проверим. После такого… — он не договорил.

— Проверите, — кивнул Сталин. В его голосе прозвучала едва уловимая нота чего-то, отдалённо похожего на удовлетворение. — Это правильно. А теперь — к другому вопросу.

Берия снова взял слово.

— «Ковчег» награждён орденами Ленина и Сталина как учреждение. Это накладывает ответственность. Но также даёт определённые… возможности. Вы становитесь флагманом Союза. На вас будут равняться и смотреть со всех сторон. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Ваша система учёта, анализа, протоколов лечения — всё это представляет огромный интерес. И не только для нас. Понимаете?

Лев понимал. Слишком хорошо понимал. «Ковчег» был не просто госпиталем. Он был гигантской медицинской машиной, сконструированной с применением знаний из будущего. Его методы, его статистика, его успехи — всё это было стратегической информацией. И за ней наверняка уже охотились.

— Понимаю, товарищ Берия, — сказал он твёрдо. — Безопасность информации — один из наших приоритетов. Все протоколы зашифрованы, доступ к данным — многоуровневый.

— Этого мало, — отрезал Берия. — Нужны люди, наши люди. Не просто кураторы вроде Громова. Специалисты по контрразведке, встроенные в структуру. В отдел кадров, в службу безопасности института, в систему коммуникаций. Для вашей же защиты.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была пощёчина, неожиданная и жёсткая. Внедрение чекистов на все ключевые посты. Его «Ковчег», его детище, его дом — под колпаком. Но что он мог возразить? Отказаться? Это было бы равносильно самоубийству. И не только его, но и всей его команды.

Он посмотрел на Сталина. Тот молча курил, наблюдая за ним. Ждал его реакции.

— Если это необходимо для безопасности страны и проекта… — медленно начал Лев, выбирая каждое слово, как ступеньку над пропастью, — то, конечно. Но, позвольте дерзость. Эти товарищи должны быть