Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

уже выворачивал карманы, а третий скалился и тряс у него перед носом двумя вкладышами от «Турбо». На бетоне валялась надкусанная ириска. В детдоме из такой мелочи и собиралась власть.

Вот поэтому мимо такого и нельзя было пройти. Не из жалости. Из расчёта. Кто защитил мелкого на глазах у двора, тот уже не просто вмешался — тот заявил порядок.

Всех в этой сцене я помнил отлично, хотя видел их снова впервые за долгие годы.

— Да не быкуй, Серый, — с ленивой ухмылкой тянул Лёва, заводила этой троицы. — На общак скинулся и свободен. Чего зажал-то, на ларёк копил? А пацанов взгреть?

— Это моё… последнее…

Малой, которого звали Серёга Фантик за вечную охоту на вкладыши, не договорил — получил тычок под рёбра и скрючился.

Я подошёл и встал так, чтобы видеть всех троих, не вынимая рук из карманов шорт.

— Последнее у мелкого жрёте? Совсем вниз съехали?

Костик, что держал малого за ворот, лениво повернул ко мне голову и ухмыльнулся:

— А тебе чего, Валер?

— Серый вам что, дорогу перешёл? Или вы теперь на мелких геройствуете?

— Косяк у него один, — хмыкнул Паша. — Мелкий, а уже жмётся. Не в курсе, что на общак здесь скидываются.

Я кивнул, принимая ответ. Потом перевёл взгляд на малого. Фантик стоял дёрганый, злой, с упрямо сжатыми губами и даже не пытался выглядеть жертвой. Просто терпел, потому что тут так было принято.

— Вы, по ходу, не в курсе расклада, молодёжь, — сказал я.

— Чего? — Лёва покосился на меня.

— С этого момента Фантик подо мной.

Я по очереди посмотрел на всех троих.

— Любой спрос с него — через меня. Кто не понял, могу сразу объяснить доступнее.

Пацаны ошарашенно переглянулись.

— Ты чего это решил? — спросил Паша, всё ещё держась за ворот малого. — С каких пор?

— С этих, — ответил я, сбросил его руку с малого и добавил: — Убрался, Павлик. Не доводи до греха.

Паша не убрался. Второй рукой он всё так же сжимал чужую нычку и криво усмехался.

— А если нет? Ты чё, Валера, попутал?

Я рубанул по его кисти ладонью и сразу впечатал Пашу плечом в стену сарая так, что мелочь и вкладыши посыпались ему под ноги.

— Тогда больно будет тебе, — сказал я. — А чужое всё равно вернёшь.

После этого смешки Лёвы и Кости срезало сразу.

— С мелких кормятся только крысы, — я кивнул на рассыпанное по асфальту барахло. — Собрал. Вернул.

Паша присел, поднял с бетона вкладыши, мелочь и ириску, швырнул всё Фантику в грудь и процедил:

— На. Подавись.

Я отпустил Пашу только после того, как увидел, что у малого снова всё при нём. Фантик отступил, потёр запястье и посмотрел на меня с такой злостью, будто это я его только что унизил.

— Ещё что-то? — спросил я, глядя на троицу.

— Ты борзый стал, Валер, — процедил Лёва.

— Не стал. Просто вы уже дошли до того, до чего даже менты не всегда опускаются.

Пацаны замялись. Привычный ритуал пошёл не по их сценарию. Они постояли ещё секунду, прикидывая, стоит ли лезть дальше. Раньше они знали меня другим, и именно это бесило их сильнее всего.

Лёва сплюнул в сторону, Паша сжал и разжал кулак, Костя хмыкнул что-то себе под нос.

Пока они мялись, я взял малого за локоть и отвёл в сторону.

— Цел, бандит?

Он дёрнул ворот, прижал к груди своё добро и зло буркнул:

— Сам бы вывез.

— Ага, — сказал я. — Особенно против троих.

Фантик глянул исподлобья и ещё крепче сжал нычку, будто ждал, что сейчас и я полезу в его карман.

— Исчез, — скомандовал я.

Фантик не поблагодарил. Только фыркнул, резко развернулся и пошёл прочь своей неровной, упрямой походкой.

Вот тогда троицу и прорвало. Лёва вырос передо мной с перекошенной физиономией, будто проглотил что-то кислое.

— Ты, по ходу, всё-таки попутал, — процедил он. — Сейчас Рашпиль подойдёт, и ты за этот цирк ответишь.

— Зови, — сказал я.

Лёва моргнул, будто не расслышал.

— Чё?

— Зови. Или сам сдуйся и не тряси воздух.

Лёва шагнул ближе и, скорее от злости, чем от ума, ткнул пальцем мне в грудь.

— Слышь, ты чё⁈ — зашипел он.

Я сразу сбил его руку в сторону и чуть подался вперёд. У Лёвы дёрнулся кадык. Его задело по-настоящему. Он уже собирался снова завести шарманку про «понятия» и кто здесь за кем стоит. Но малость опешил, что имя Рашпиля не произвело на меня должное впечатление.

Я знал Рашпиля не по слухам и знал, где у него понты, где реальный вес, а где больное место. При всех его нельзя было просто оскорблять — его надо было бить именно в образ. В вывеску «по понятиям» и в его право решать, кто здесь свой, а кто расходник.

К нему тянулись, как к живой рекламе красивой силы: борьба, феня, связи среди старших и обещание, что за воротами уже ждёт настоящая жизнь.

Пока старшие приезжали забирать готовых, Рашпиль сортировал их здесь. Он был шестёркой для старших и местной ступенью вниз.

Но сегодня всё важное случилось без него: Бдительный уже заехал, менты уже были, а его здешние шестёрки полезли щипать мелкого без его глаза. Для Рашпиля это было хуже пощёчины. Я влез ровно в момент, когда его порядок впервые дал трещину.

И вот теперь с крыльца кто-то негромко свистнул. После такого свиста двор обычно сам делал полшага в сторону. Не потому, что Рашпиля уважали. Привыкли.

— Рашпиль идёт…

— Ты попал, Валер…

Я повернул голову и увидел Рашпиля. Он шёл от спортзала в обрезанной майке, с перекинутой через плечо старой олимпийкой, а рядом плотной связкой двигались его борцухи — коротко стриженные, в трико и стоптанных кедах.

И, конечно, рядом уже мельтешил Клёпа. Он размахивал руками, захлёбывался словами и перевирал всё так, чтобы поджечь Рашпиля ещё до подхода.

— Да он вообще оборзел! — захлёбывался Клёпа. — Старшим рот затыкает! Сказал, теперь всё через него!

Рашпиль почти не обращал на него внимания. Шёл слишком спокойно, будто никому ничего доказывать не собирался. Сначала посмотрел на троицу своих, потом на меня. Глаза у него были холодные и трезвые. Ему и не надо было изображать силу — за него это давно делала чужая привычка бояться.

Раньше я сам шёл ровно туда же — к таким, как он. Поэтому и знал главное: сейчас я лез не просто против Рашпиля. Я лез против той дороги, по которой сам уже однажды пошёл. До этого дня во дворе Рашпилю не перечили в