Кровь не вода 4 - Василий Седой

перед ними стоял выбор, получить в своё распоряжение серебро или богато украшенное оружие, в девяноста процентах случаев они выбирали именно оружие. Оружейные маньяки, по-другому не скажешь!

Но это дела привычные и приятные. А вот когда я добрался до крепости и мне там предложили отстегнуть долю от добычи кругу, я даже на время онемел от подобной наглости.

Мало того, что между нами есть определенные договоренности, и я за свой счёт взялся организовать ещё одно казачье войско, в памяти у меня ещё свежо воспоминание о том, что мне эти деятели ответили совсем недавно на мою просьбу о помощи.

Не знаю, что я сказал бы в ответ, но выручил Макар. Он, не сдерживаясь в выражениях, высказал все, что думает о каждом из этих наглецов, и поведении руководства в целом. Более того, он предложил собрать круг и там перед обществом повторить требование ко мне поделиться взятой добычей.

Почему-то эти горе-руководители отказались, как они выразились, выносить сор из избы и ненавязчиво сменили тему.

Опять попытались нажиться за мой счёт. Ни стыда, ни совести у людей, по-другому я это воспринимать не мог.

Дело в том, что за время моего недолгого отсутствия к крепости пришли почти десяток купцов. Большая часть из них хочет дождаться здесь появления Омара из Персии, чтобы договориться с ним о торговле напрямую, без посредников. Он, по идее, вот-вот должен был уже добраться до наших краёв.

Глядя на происходящее и понимая, что это только начало, казацкое руководство решило, что в крепости подобная движуха неприемлема, а, значит, надо что-то менять. Немного подумав, они решили строить подобие защищенного торгового городка, но не где-нибудь, а на намытой песчаной отмели, по тому же принципу, по которому мы делали волнорез.

Говоря проще, они предложили мне построить ещё одну подобную крепость, которую они потом у меня, типа, выкупят, ну, или мы будем пользоваться ей уже совместно.

На самом деле, идея хорошая. Да и место они присмотрели замечательное. Не остров, конечно, но все задуманное реально. Только вот заниматься этим мне мало того, что некогда, так ещё и не с кем. Своих людей я уже отправил на другое место жительства. Главное же, почему я, не задумываясь, отказался сразу, это, как нетрудно догадаться, непередаваемая словами злость на этих деятелей, вернее, на их, ничем не прикрытую наглость и жадность.

Понятно, что пекутся они не только о своей мошне, а и о благосостоянии войска тоже (судя по тому, что просили поделиться именно пушками). Но мне-то от этого не легче. Поэтому иметь с ними какие-либо общие дела в ближайшей перспективе у меня нет никакого желания, даже несмотря на возможную выгоду.

Они, похоже, предполагали, что я откажусь, потому что уговаривать не пытались. Вместо этого насели на меня с просьбами, если не требованиями, оставить на время хотя бы кузнецов.

Простые они люди, как двери. При этом обещали оплату народу, как раньше, при постройке крепости.

Нет, моим мастерам это, конечно, выгодно. Только вот остаюсь я при этом как бы не у дел, но и это не главное.

Тот момент, что я ухожу на пустое место, и мне самому не хватает мастеровитых людей, эти доморощенные интриганы почему-то в расчёт не брали.

Итогом этих всех переговоров стало охлаждение моих отношений с казачьей верхушкой. В принципе, как бы пофиг, но неприятно.

Уже по окончании этого разговора, когда народ начал расходиться, один из пожилых казаков произнес наставительным тоном:

— Зря ты, Семен, это начал, нельзя так себя вести с обществом.

Вот честно, всеми силами я старался держать себя в руках, но тут этих самых сил реально не хватило, поэтому я ответил, действительно, с перебором:

— Значит, это я, по-вашему, начал? — Буквально прошипел я в ответ и продолжил, не обращая внимания на знаки, подаваемые Макаром. Ими он, судя по всему, хотел меня предостеречь от того, чтобы я не сказал чего-нибудь лишнего.

— А вы никогда не думали, казаки, что любому свинству, как и человеческой подлости, может быть предел? Не хотел я об этом говорить, но, похоже, чашу моего терпения вы всё-таки переполнили. — Я на миг замолчал, посмотрел каждому из присутствующих в глаза и продолжил:

— Я не стану напоминать, благодаря кому вы разжились этой крепостью. Не буду говорить и о том, что именно благодаря мне, вы сейчас не в осаде сидите, отбиваясь от османов, а спокойно рассуждаете о постройке торгового городка. Но вот о том, кто начал в душу гадить, сказать не побоюсь. Я ведь, казаки, когда недавно попросил у вас помощи и получил отказ, мог бы поднять бучу и кинуть клич о помощи среди казаков, объяснив им, почему до этого дошло. Но я не стал этого делать, чтобы не вводить их в смущение. Вы, наверное, забыли, что, помимо ваших желаний, есть ещё и правда, по которой живут казаки. И не хотите понимать, что сейчас эту самую правду вы рушите. Мне совершенно непонятно ваше отношение конкретно ко мне. Ведь я вам ничего не должен. Может быть, конечно, я чего-то не знаю, и теперь у казаков нет права голоса? Или может вы решили, что я по молодости, из страха или по какой-то другой причине этот свой голос не подам? Так вот, я готов хоть сейчас выйти перед кругом для суда, если уж дошло до обвинений меня в том, что я зазнался. Пусть тогда простые казаки нас рассудят и назначат наказание, если за мной есть вина. Что скажете на это, казаки? Терпеть дальше я подобное не намерен. Поэтому решите здесь и сейчас, как нам быть.

Выпалив все это, я реально выдохся, будто вагон разгружал, но виду не подал. Смотрел в глаза каждому из присутствующих без страха и сомнения, правда, готовый на любое безумство. И, похоже, смог этим убедить казаков в том, что готов идти до конца, каким бы он ни был.

Макар, прокашлявшись, произнес:

— Семен, ты пока не горячись. Дай нам возможность между собой обсудить все, сказанное тобой. И не думай, все будет по правде. Это я тебе могу твёрдо обещать.

Я на это только утвердительно кивнул и ушёл.

Зря, наверное, я так выступил, но дальше терпеть неприкрытое хамство сил никаких нет. Поэтому пусть знают, что я могу иногда зубы показать. Может быть, будут в дальнейшем это учитывать и станут меньше наглеть. А если не сделают правильных выводов, то и думать не о чем.

С полчаса я маялся дурью, размышляя,