Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Выскользнула и пошла, стараясь ступать как можно тише. Колючие чуни на ногах оказались удивительно бесшумными. Двери по обе стороны коридора были в основном закрыты. Одна, приоткрытая, вела в комнату, похожую на библиотеку или кабинет: я мельком увидела полки с книгами, массивный письменный стол, кожаное кресло. Пахло там табаком и старой бумагой. Я поспешила мимо.

Спустилась по широкой лестнице с резными перилами вниз, в прихожую. Там было прохладнее. На вешалке висел тот самый длинный плащ Николая Сергеевича, рядом несколько простых женских шубок и тулупов. Из-за двери слева доносились голоса и звон посуды. Кухня.

Я уже хотела свернуть в противоположную сторону, где виднелся выход во двор, как услышала за собой:

— Лизонька? Ты куда это?

Я обернулась. На кухонном пороге стояла Пелагея, вытирая руки о холщовый передник. В ее взгляде читалась привычная уже смесь заботы и подозрения.

— Мне… скучно сидеть в комнате, — честно призналась я. — И барин ваш позволил прогуляться. Вы не против, если я немного осмотрюсь?

Пелагея вздохнула, но лицо ее смягчилось.

— Что ж, против не буду. Сидеть взаперти и впрямь тоска. Ступай, смотри. А еще лучше — подышать на дворе. Морозец-то, гляди, мысли расшевелит. Авось, и вспомнишь что о себе.

Она деловито сняла с вешалки плащ и накинула мне на плечи. Он был тяжелым и пах конем, лесом и чем-то мужским, безопасным.

— Накинь-ка, родимая, теплый плат, продует! — сказала она, доставая откуда-то большой шерстяной платок и укутывая мне голову и шею.

Потом она принесла валенки: настоящие, серые, мягкие и огромные на вид. Я посмотрела на свои ноги в толстых чунях.

— А мне валенки… поверх этого надевать? — неуверенно спросила я.

Пелагея на мгновение остолбенела, будто я спросила, можно ли в самоваре уху сварить.

— Господи помилуй, дитё! — фыркнула она. — Да в них и шагу не ступишь, как в колодках. Это для дома, чуни-то. Выходные чулки в сундуке лежат. Домотканые. Снимай давай, надень чулки, а сверху валенки. Вот так положено-то.

Внутри у меня все сжалось. Промах. Первый, но явный. Я, покраснев, быстро стащила чуни. Пелагея подала мне пару тонких вязаных чулок из серой шерсти. Я натянула их, а затем всунула ноги в валенки. Они оказались на удивление легкими и очень теплыми.

Пелагея тем временем надела свою верхнюю одежду: какую-то стеганую на вате безрукавку поверх платья, толстую шаль, а на голову темный платок, повязанный особым образом. На ногах у нее были валенки попроще, но тоже добротные.

— Мавра! Анютка! — крикнула она в сторону кухни. — Бросайте там, идемте, пора кадки доставать!

Из кухни вышли кухарка, полная женщина с красным от жара лицом, и та самая худенькая горничная Анюта. Они тоже закутались в платки и тулупы.

Мы вышли на крыльцо, и меня обдало колючим, свежим холодом. Я ахнула.

Двор усадьбы открылся передо мной во всей красе. Он был огромным, похожим на целую деревню. Прямо перед домом расстилалась широкая площадка — парадный двор. Снег на нем был аккуратно сметен к краям, обнажив утоптанную землю, а посредине проложена прямая, как стрела, дорожка к воротам. Дальше, по периметру, стояли постройки: большие амбары с массивными воротами, конюшня, из которой доносилось ржание, длинный низкий коровник, какое-то строение с высокой трубой, наверное, баня. Все они были крепкими, добротными, не новыми, но явно ухоженными. Чувствовалось, что здесь царит строгий порядок и все подчинено делу. Это было не просто богатое имение. Это было крепкое, работающее хозяйство. Таким я представляла себе успешную ферму из классической литературы.

Пелагея повела нас к невысокому, приземистому строению, почти вросшему в землю: к погребу. Дверь уже была открыта, оттуда тянуло холодом и пахло землей, плесенью и… кислой капустой.

— Ну-ка, девицы, — сказала Пелагея уже не так строго. — Достаньте-ка с верхнего ряда капусту квашеную да яблок моченых. Барину к обеду подать, да и нам на ужин. Только глядите, чтоб не попалось чего подпорченного.

Мавра и Анюта скрылись в темном проеме, а вскоре вынесли наружу глиняную крынку, укутанную в рогожу, и небольшую деревянную кадку, видимо, на пробу. Пелагея сняла с кадки тяжелую круглую деревянную крышку, а потом убрала плоский, отполированный водой речной камень, что лежал сверху и придавливал капусту: гнет.

Я невольно заглянула внутрь, пока Мавра зачерпывала порцию в миску. Рассол был мутноватым, на поверхности плавала тонкая белесая пленка. Капуста, которую она доставала, выглядела темной и слишком мягкой. Рядом Анюта приоткрыла крынку с яблоками: оттуда пахнуло резковато, а несколько плодов, плававших сверху, сморщились, на других виднелись коричневые пятна.

Профессиональное чутье агронома взбунтовалось. Рука сама потянулась, чтобы поправить, улучшить, спасти то, что еще можно было спасти. Они же не перебирать зашли, а просто взять на еду. А завтра возьмут еще. И весь урожай так потихоньку испортят.

— Мавра, простите, — не удержалась я. — А вы гнет каждый раз промываете? И ту крышку, что сверху кладете, прежде чем обратно поставить?

Мавра, вытиравшая лоб краем фартука, удивленно подняла на меня глаза.

— А зачем его мыть-то, барышня? Он же в рассоле.

— Видите, сверху пленка и помутнение? — указала я на капусту. — Это от того, что с воздухом соприкасается и грязь попадает. Если гнет и крышку перед тем, как опустить, ошпарить кипятком, то они чистыми будут. А еще… — я на миг задумалась, глядя куда-то поверх голов, выуживая совет из глубин памяти. — Горчичный порошок есть? Или хрен сушеный?

— Хрен? — переспросила Анюта, округлив глаза. — На что он?

— Если щепотку горчицы рассыпать на рассол или лист хрена положить, — объяснила я, стараясь звучать убедительно, — то он и не помутнеет, и не закиснет лишний раз. Хрен, он… порчу отгоняет. Храниться тогда капуста будет лучше, до самой весны хрустящей останется.

Мавра прищурилась, разглядывая меня с новым интересом.

— Бабка моя, правда, про хрен сказывала… Давно это было, забыла. А вы, барышня, откуда такое знаете?

Вот он, момент. Я почувствовала, как под платком по спине пробегает предательский жар. Нужно было сказать что-то правдоподобное, и быстро. Мысль метнулась, выхватывая первое, что пришло в голову.

— У нас в… в имении, где я раньше жила, был старый садовник, — начала я, чувствуя, как слова складываются в сюжет, который я сочиняла буквально на ходу, как плохой актер в дешевом фильме. — Немец. Он все экспериментировал. Говорил, что продукты как живые, им нужны свои правила. Я рядом часто крутилась, вот и запомнила.

Ложь вышла гладкой,