Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

Майкл Джордан. Контракт с ним, его невозможная, гениальная игра, эти самые «Аиры», за которыми школьники по всему миру будут выстраиваться в очередь и драться в подворотнях, — всё это будет тащить акцию вверх до самой середины девяностых. Больше тысячи процентов роста.

Тысяча процентов. Я знал это так же твёрдо, как то, что за зимой придёт весна. Так зачем мудрить, изобретать хитрые схемы и умничать? Бери проверенное и жди.

Я откинулся на скрипучем стуле, посмотрел на свою тетрадку в клеточку и почувствовал, как в груди разливается тёплое, самодовольное удовлетворение гроссмейстера, расписавшего партию на двадцать ходов вперёд.

Всё было гладко. Красиво. Логично. Комар носа не подточит.

И тут я мысленно сплюнул через плечо.

Гладко было на бумаге. Да забыли про овраги, а по ним ходить.

Вот в чём главная беда всех этих красивых планов, выписанных в тепле, в тишине, под домашний компот. В книжках оно как? Герой всё просчитал, начертил, разложил — и дальше идёт по своему плану, как трамвай по рельсам, гнёт свою линию до конца и в финале получает ровно то, чего хотел. С бантиком. И девушка ему в придачу.

А в жизни хорошо, если выстрелит половина твоих заготовок. Если хотя бы половина. Остальное придётся доигрывать на ходу, на ощупь, наглостью, кровью и матом. Потому что жизнь — она не читала твою тетрадку в клеточку. У неё свои планы, и в них ты, как правило, не значишься.

Уж я-то знал. Прожив одну жизнь до конца, я мог бы написать целый трактат о том, как самые железные, самые выверенные планы разбиваются о какую-нибудь такую мелочь, о какой ты и подумать не мог. О пьяного соседа. О сломанный телефон. О женщину, которая посмотрела не так.

Впрочем, тетрадку я всё-таки спрятал под матрас. План планом, а бумажка — это уже документ.

К вечеру второго дня, когда я, помывшись после очередного боя со снегом (а он всё валил и валил, зараза), вытирал голову полотенцем, в прихожей вдруг оглушительно затрезвонил телефон.

Я аж вздрогнул. Честно говоря, я был уверен, что этот чёрный эбонитовый антиквариат на стене к сети вообще не подключён и висит тут исключительно для интерьера.

Снял трубку.

— Игорь? — раздался спокойный голос Петра Васильевича. — Не мог бы ты подойти ко мне? Надо кое-что уточнить.

— Да, конечно.

Вот и овраги. Не заставили себя ждать.

Я оделся и вышел в густую, снежную темноту. И ещё раз мысленно похвалил себя за вчерашнюю расчищенную дорожку — иначе тонул бы сейчас по колено.

А подойдя ближе, машинально отметил: у крыльца, рядом с припорошённой снегом «Чайкой», стояла белая «Волга».

Гости.

Я невольно замедлил шаг.

Гости — значит, хозяин созвал консилиум. И это разом и хорошо, и плохо.

Хорошо — потому что он не даёт задний ход. Значит, поверил. Значит, зашевелился, зовёт своих, начинает строить лодку. Ровно то, чего я и добивался.

Плохо — потому что светить свои секреты ещё перед кем-то мне хотелось примерно так же, как купаться в проруби. Каждый новый посвящённый — это лишняя пара глаз, лишняя пара ушей и уход информации на лево

Ну да ладно. Овраги так овраги. Пойдём смотреть, что там за консилиум.

Я поднялся на крыльцо и толкнул тяжёлую дверь.

В прихожей, в кресле у стены, сидел Серёжа — тот самый «секретарь» . Телохранитель, водитель, и глаза хозяина в одном флаконе. Он читал газету. При моём появлении молча кивнул и указал рукой на дверь кабинета: мол, проходи, ждут.

Потом поднялся, приоткрыл её и негромко доложил:

— Пётр Васильевич. Игорь пришёл.

— Зови, — послышался изнутри знакомый голос.

Я вошёл в кабинет и сразу понял: разговор будет непростым.

Пётр Васильевич сидел в своём кресле у камина — спокойный, собранный, но в глазах читалась какая-то усталая настороженность. А напротив, вольготно откинувшись, расположился второй.

Незнакомец был примерно того же возраста — за шестьдесят, — но выглядел совсем иначе. Не по-советски. Костюм сидел на нём слишком хорошо, слишком естественно, как вторая кожа. Так носят вещи люди, которые годами жили там, где костюм — не парадная форма для президиума, а повседневная рабочая одежда. Загорелое даже зимой лицо, ухоженные руки, дорогие очки в тонкой оправе. И вот эта расслабленная, чуть развалистая посадка в кресле — тоже оттуда. Наш человек так не сидит. Наш сидит прямо, будто на партсобрании.

Он смотрел на меня с откровенным, ленивым любопытством. Как энтомолог на любопытную бабочку.

— Знакомься, Игорь, — сухо сказал Пётр Васильевич. — Аркадий Львович. Мой давний товарищ. Он... некоторое время работал за океаном. По нашей линии.

«По нашей линии» — понятно. Нелегал. Годы, а то и десятилетия под чужой фамилией, с чужой биографией, с чужой женой, может быть. Из тех, кого готовили именно такие, как хозяин дома.

— Здравствуйте, — я кивнул и сел в свободное кресло. Не спросив разрешения.

Аркадий Львович чуть приподнял бровь. Отметил.

— Петя мне рассказал, — начал он неторопливо, разглядывая меня поверх очков. Говорил он мягко, вкрадчиво, с той особой обволакивающей интонацией, за которой обычно прячется хорошо отточенная бритва. — Много рассказал. Про экономику, про перспективы, про... хм... некоторые твои особые способности. — Он усмехнулся уголком рта. — И, знаешь, я, честно говоря, приехал сюда из чистого любопытства. Посмотреть на молодое дарование.

Вот оно. С первой же фразы всё встало на свои места.

Он мне не верил. Ни на грош. И приехал не слушать — приехал разоблачать. С вежливой улыбкой, интеллигентно, красиво — но разоблачать. Показать старому другу Пете, что тот сошёл с ума на старости лет и поверил мальчишке-шарлатану.

И, что самое неприятное, у него для этого были все основания. Потому что он единственный в этой комнате действительно понимал, о чём я собираюсь говорить.

— Я, видишь ли, — продолжал он, аккуратно поправляя очки, — почти пятнадцать лет прожил в Штатах. И, не буду скрывать, приходилось по долгу службы... и не только по долгу... заниматься там кое-какими операциями. В том числе на бирже. Понимаешь, о чём я? Фондовый рынок, брокеры, ценные бумаги. Мне это всё не по газетам знакомо. Руками щупал.

Он произнёс это небрежно — но я услышал, как под небрежностью звякнуло самолюбие.

Ага. Вот и корень.

Передо мной сидел человек, который в этой стране, среди этих людей, был по части биржи абсолютным, непререкаемым авторитетом. Единственным, кто знал предмет изнутри.