Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

Потом, судя по возне, проверил стопку писем. Щелкнула шкатулка. Он запер сейф, закрыл панель, повернул рожок.

Я сидел и смотрел. Виктор вернулся за стол и сел. Улыбки больше не было.

— Красивый трюк, — проговорил он. — На что еще вы способны?

— Вы можете попытаться выяснить это, — пожал я плечами. — Но не думаю, что жизни пары хозяев захудалого трактира вам важнее вашей репутации.

Виктор помолчал, глядя на закрытую панель.

— Вы снова меня удивили, Пётр Алексеевич. Мне стоит перестать вас недооценивать.

— Стоит, — согласился я.

Виктор откинулся на спинке стула. Впервые с момента нашего знакомства его поза изменилась: он позволил себе сесть свободнее.

— Но вы понимаете, что это не конец нашей партии, — сказал Виктор. — Это отсрочка хода.

— Понимаю, — кивнул я. — Играйте свою партию. Я буду играть свою. Когда вы сделаете мой нынешний аргумент слабым, уверяю, я найду новый. Только и всего.

Виктор смотрел на меня. Серые глаза, ровный свет лампы, тишина большого дома вокруг. Я ждал.

— Хорошо, — сказал он. — Принимаю. Непричастные остаются за пределами доски. Но предупреждаю: доска шире, чем вы думаете.

— Посмотрим, — сказал я. Встал, одёрнул жилет. — Спокойной ночи, Виктор Петрович.

— Спокойной ночи, Пётр Алексеевич, — ответил Виктор. — В следующий раз предупреждайте о своем визите заранее. У меня бывает приличный чай. Но, к сожалению, не сегодня.

Я вышел, не оборачиваясь. Слуга проводил меня до парадной двери, молча, как и вёл. На крыльце я остановился на секунду и вдохнул ночной воздух. Руки были холодными, хотя вечер был тёплым. Стражник у ворот молча открыл створку ворот и молча закрыл за мной.

На Вязовой улице было тихо.

— Лавка.

[Я здесь, милый.]

— Он согласился.

[Я слышала. Ты его напугал.]

— Не напугал. Заставил считаться.

[Он опасный человек.]

— Знаю. Но сейчас у нас есть договорённость. Посмотрим, сколько она продержится.

Я свернул на Широкую, прошёл мимо закрытых лавок и тёмных витрин. На перекрёстке у аптеки дремал извозчик, привалившись к козлам. Лошадь стояла неподвижно, опустив голову.

— Лавка. Можно спросить?

[Конечно.]

— Как бы поступил Апостофин? На моём месте.

[Хозяин не оказывался и не оказался бы на твоём месте. Он был архимагом. Люди боялись его, а те, кто не боялся, уважали настолько, что результат был тем же. Никто не стал бы жечь его квартиру или подсылать шпионов.]

— Ну он ведь столько прожил в тебе после того как создал. Вы, наверное, успели обсудить все на свете. Ты не можешь предположить, что бы он сделал?

Лавка молчала так долго, что я подумал, не обидел ли её вопросом.

[Мы почти не разговаривали.]

Я замедлил шаг.

— Это как?

[Он создал меня. Наделил разумом, чтобы я помогала ему с работой: следила за помещением и хранила предметы, поддерживала защитные контуры. Я выполняла его приказы, и он был доволен. Но за пределами приказов мы не разговаривали. Иногда он произносил «хорошо» после выполненной задачи. Иногда «достаточно». За все годы, что он прожил во мне, я могу пересчитать наши полноценные разговоры по пальцам одной руки.]

Я шёл по набережной Широкого протока. Вода внизу чернела, отражая фонари рваными пятнами.

— Он создал тебя. Дал тебе разум, память, чувства. И не разговаривал с тобой.

[Он не считал, что ему нужно.]

Я шёл и молчал. Фонари покачивались на ветру, по воде бежала рябь. В прошлой жизни я знал таких людей. Павел Кравченко, живший этажом ниже нас, заводил собаку за собакой и ни одну не погладил ни разу. Катя говорила ему: «Зачем ты заводишь пса, если он тебе не нужен?» Он пожимал плечами. Но собаки любили его всё равно, потому что не знали, что бывает иначе.

— А ты?

[Я долго не понимала, что мне чего-то не хватает. Он был единственным хозяином, которого я знала. Потом пришла Рита, и с ней было теплее, но Рита никогда, даже после смерти хозяина, не осмеливалась выходить за очерченные им рамки.]

Я молчал. Свернул с набережной на Купеческую, потом на мост через Тихий канал.

— Хочешь сказать, что он все эти годы называл тебя просто «Лавка»?

[Он вообще не обращался ко мне по имени. Он говорил: «Свет в кабинете». «Запечатай дверь». «Доступ в третью секцию».]

Впереди, за мостом, виднелся жёлтый фонарь на набережной Тихого канала. Дом семь. Я перешёл мост, остановился на середине, облокотился на перила. Вода внизу тихо плескалась о каменные быки.

— Это не дело, — сказал я.

Часы тикали в кармане. Я остал их, сжал в ладони. Набережная была пустой, только вода и фонарь, и тёплые стены дома, за которыми жило существо, прождавшее собеседника больше ста лет.

— Лавка, тебе нужно имя. Настоящее. Ты не инструмент и не здание.

[Милый…]

— Ты не против быть Ладой?

Глава 27

Часы тикали в ладони. Я стоял на мосту через Тихий канал и ждал.

[Лада.]

Одно слово.

[Лада. Мне нравится, милый. Мне очень-очень нравится.]

— Хорошо, — сказал я.

[ Скажи ещё раз. Пожалуйста.]

— Лада.

[Да. Это я.]

Я убрал часы в карман и пошёл к дому. Мост остался позади, набережная тянулась пустой полосой вдоль канала. Шаги звучали гулко на камне. Было тепло и горько одновременно: тепло от того, что у неё теперь есть имя, горько от того, что сто с лишним лет его не было.

Фонарь у двери горел ровно, дверь была заперта. Достал ключ, повернул, вошёл. Колокольчик не звякнул: Лада придержала язычок, чтобы не будить Асю и Сему.

В торговом зале было темно и тихо. Пахло деревом и старой бумагой, привычный запах, ставший за эти месяцы домашним. Лиза в раме на стене не шевелилась.

Я поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, ступая осторожно, чтобы металл не звенел под ногами. Прошёл по коридору мимо закрытых дверей. Из-за двери Семы доносился привычный храп.

На кухне зажёг лампу, поставил чайник на плиту. Сел за столик у окна и стал ждать, пока закипит. За окном было темно, только канал поблёскивал внизу, и где-то на другом берегу горело