"Л" значит Лили. Часть II - otium

В понедельник ее разбудило чириканье птиц. Лили с трудом разлепила глаза. Складки штор наливались серым призраком уличного света, будильник деловито гнал стрелки по круглому циферблату, и она осознала, что звонка пока не было и можно поваляться еще немного. Потом — что сегодня Рождество и можно поваляться даже не немного, и наконец — что в стекло кто-то настойчиво стучится и придется все-таки вставать.

Приглаживая растрепанные волосы, она сползла с кровати, сунула ноги в домашние шлепанцы и отодвинула краешек шторы. И протерла глаза: на заснеженном отливе сидели две рогатые птички. В неярком утреннем свете их грудки и головы отливали то зеленым, то синим, а перья на крыльях и хвосте были красновато-пурпурными, как шкурка винограда. Тонкие острые клювы с двух концов сжимали конверт — и Лили кинулась отворять оконную створку и впускать птичек в дом. Эмма! Ну наконец-то! Господи, она все-таки ответила!

В лицо дохнуло морозным воздухом, вымывая остатки сна. Белый конверт казался холодным на ощупь, один его угол немного подмок в снегу. Пернатые почтальонши выразительно покосились на Нарцисса, вспорхнули под потолок и уселись рядышком на деревянный карниз для штор. Нарцисс не менее выразительно покосился на них, сел под окном и сделал вид, что это не он вчера забрался в шкаф и сгрыз метелку для пыли, — и Лили, больше не обращая на них внимания, дрожащими руками вскрыла письмо.

Пара пассов — и на листке под ее пальцами проступили тонкие сероватые штрихи. Она не стала дожидаться, пока они потемнеют и сложатся в настоящие буквы — сощурилась, вглядываясь в размытые очертания; знаки приплясывали перед глазами и норовили раздвоиться. Так, извинения, что долго не писала, поздравления с Рождеством... Эмма, чучело, ну с лучшей-то подругой эти светские расшаркивания опустить можно?! Малыш бодр и деятелен, они с Саймоном тоже — большое спасибо Сириусу, что вовремя предупредил и они успели смотаться с острова до «карательного визита» Макмилланов... Фух, какое счастье! Они успели, с ними ничего не случилось! Просто камень с души и гора с плеч!

Так, а это что? Еще извинения? Она считает, что не должна была руководствоваться глупыми страхами и непроверенными слухами? Лили дочитала последние строчки, потом перечитала еще раз, и брови сами собой поползли на лоб.

Видишь ли, писала Эмма, о матери твоего Северуса в свое время ходили кривотолки и пересуды едва ли не во всех чистокровных семействах. Поговаривали, что ее настоящим отцом был не старик Принц, а совсем другой человек, очень дурной и жестокий. Я видела в твоем Северусе много фамильных черт и боялась, что это сходство окажется не только внешним. Мне не следовало вываливать свои страхи и подозрения на тебя, так что еще раз прошу прощения за свою чудовищную бестактность.

Божечки, Эмма! Ну хоть раз в жизни можно выражаться понятно? Какие еще «фамильные черты»? И что за «дурной и жестокий человек», которого все считают Северусовым дедом? Нет, прав был Эдди: тут нужно десять веков во всем этом вариться, чтобы просто понять, что у этих чистокровных в голове...

Она за пять минут набросала ответ и вложила в конверт рождественскую открытку из Хогсмида — пусть порадуется маленькому привету с далекой родины. Райские птички слетели с карниза и, настороженно косясь на Нарцисса, забрали у нее письмо. Лили уже закрывала за ними окно, когда взгляд выхватил внизу какую-то темную фигуру.

Он стоял, прислонившись к стене ее дома, зловещий и черный на фоне снежной белизны ее заднего дворика. Сердце больно подпрыгнуло и ухнуло вниз — булавка, куда же делась булавка? — но тут человек внизу пошевелился, с его головы свалился капюшон, и она узнала его гладкую, будто облизанную, макушку и длинный крючковатый нос.

Северус? Что он делает под окном ее спальни, да еще в такую рань? Неужели она напутала с защитными чарами и не дала ему доступ? Господи, только бы он не решил, что она это нарочно!

Не раздумывая, Лили выскочила на лестницу — как была, в ночной рубашке, даже не накинув халатик — и сбежала на первый этаж, грохоча шлепающими задниками о ступени. Вприпрыжку проскочила холл и остановилась только на кухне, в паре шагов от французской двери.

К счастью, он еще не ушел — маячил у стены длинной черной тенью, так низко надвинув на лицо капюшон, что из-под него торчал только кончик носа. За стеклом белел заснеженный задний дворик, и ломаная линия соседской крыши каминной трубой упиралась в серое клочковатое небо. Человек у стены знакомым жестом потер друг о друга ладони, из его рта поднялось облачко пара — и Лили тоже выдохнула, всем телом ощутив, как из спины и плеч уходит напряжение.

— Сев! — позвала она, поворачивая дверную ручку. — Я забыла дать тебе доступ, да? Извини, пожалуйста, я не специально!

От звука ее голоса он вздрогнул и отступил на шаг. Под тяжелыми ботинками скрипнул снег, и где-то вдалеке хриплым карканьем отозвалась ворона. Длинный черный плащ укутывал всю его фигуру, сбегая складками к самым щиколоткам — совсем как у тех Упивающихся в театре... Усилием воли она отогнала непрошеную ассоциацию. Это же Северус, помнишь? Он всегда носил черное...

— Э... Нет, не забыла, но я не был уверен... — он втянул голову в плечи, но крючковатый нос на дюйм высунулся из-под капюшона.

— В чем? Что меня не разбудишь? Да хоть бы и разбудил — подумаешь, ерунда какая! Входи же, не стой во дворе!

И она пошире распахнула перед ним дверь и зябко поежилась — морозный воздух пробирался даже под плотную фланелевую ночнушку.

Помедлив, Северус шагнул внутрь — и сразу же потянул из рукава палочку, накладывая на ботинки чистящие чары. Лили невольно обратила внимание на его движения — ломкие, замедленные, и тонкие кисти казались совсем белыми... Настолько замерз? Ну, зато хромать перестал, а горячий чай мы сейчас организуем, и Бодроперцовое тоже...

Она закрыла за ним дверь и повернула ручку. Северус отступил немного в сторону — от этого движения с его головы свалился капюшон, и Лили ахнула.

Белым выступом — нос. Черными кругами — глаза. Синеватые впадины щек, сухие и растрескавшиеся губы, обметанные алым... Она попятилась, зажимая рот рукой, и его заострившееся, почти бесплотное лицо дрогнуло. Он склонил голову — по щекам скользнули неряшливые, слипшиеся пряди волос — и выставил перед собой пустые ладони:

— Не бойся,