"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

Решил, что вместо того, чтобы бегать по лесам и выискивать мифическое существо — единорога, проще верёвкой привязать рог к коню и пользоваться этим, как синицей в руках, вместо журавля в небе. Сложно? Но смысл в том, что нужно опираться на имеющуюся плохо развитую культуру производства, техническую базу. И тогда нарезные пушки — сложно достижимая мечта.

Ещё целое десятилетие должно пройти, чтобы исправить существующее положение дел. Особенно после того, как я влез в дела Пушкарского приказа — и теперь вижу всю картину во всей её неприглядной полноте: кривые стволы, неравномерный порох, часто сырой, неграмотные литейщики, боящиеся даже взглянуть на чертёж без благословения духовника…

Так что «шуваловские единороги», которые в реальности появились лишь лет через пятьдесят и которые решали, в том числе, и вопросы артиллерии Российской империи во время наполеоновских войн, — это то решение, которое обойти стороной я просто не мог.

— Конусная камора, — посмаковал я на языке техническое решение будущих артиллерийских орудий. — Да, именно она. Ядро и картечь за счёт лучшей обтюрации в конусной каморе будут лететь дальше, рассеивание будет меньше, убойная сила — больше.

Я говорил уверенно, даже с азартом, представляя, как изменится поле боя, когда наши пушки начнут бить точнее, дальше, сокрушительнее. Но далеко не все мои слова были понятны для слушателей.

Если мастер ещё улавливал смысл мной сказанного — морщил лоб, кивал, прикидывал в уме пропорции, — то боярин Шеин смотрел на меня и на чертежи с полным недоумением. Казалось, он вообще не понимает, что здесь делает. Сидел, сцепив пальцы, хмурил брови, то и дело поглядывал на дверь, словно ожидая, что вот-вот войдут стрельцы с попами и объявят всё это ересью.

— То есть… ты предлагаешь лить пушки с каким-то… конусом внутри? — переспросил он, наконец, будто боясь, что ослышался.

— Именно, — кивнул я. — Это позволит пороховым газам эффективнее толкать снаряд. Меньше утечки, больше силы.

— А не развалится ли от такого… конус этот? — осторожно уточнил боярин. — Не треснет ли ствол при выстреле?

— Если лить правильно, то не треснет, — ответил я терпеливо. — Нужно усилить казённую часть, изменить состав бронзы, следить за охлаждением. Это не волшебство, Алексей Семёнович, это расчёт. И по бронзе у меня он есть и по чугуну.

Мастер, стоявший у стола, задумчиво провёл пальцем по линии чертежа.

— Можно попробовать… на малом калибре. Если выйдет — тогда и на большие стволы перейдём.

Шеин фыркнул:

— «Попробовать»… А если не выйдет? Кто отвечать будет? Ты, что ли, из своего кармана заплатишь за испорченную медь?

Я выдержал его взгляд.

— Отвечать буду я. И если не получится, то возьму на себя и вину, и расходы. Но если получится… когда получится, Алексей Семёнович, то через пять лет наши пушки будут бить дальше, чем у шведов, французов и всех прочих. И тогда уже не они, а мы будем диктовать условия на поле боя. Ну и имя тогда мое носить будут пушки эти. Так-то…

Боярин помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Потом вдруг усмехнулся:

— Ох, и дерзкий же ты, генерал-лейтенант. Дерзкий… и, пожалуй, опасный.

— Опасный для кого? — спросил я прямо.

— Для тех, кто привык делать всё, как деды делали, — ответил он негромко. — Но, может, именно такие, как ты, нам и нужны. Ладно. Давай попробуем. Но помни: у тебя один шанс.

Мастер улыбнулся краешком рта, аккуратно свернул чертёж и положил его в кожаную папку. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения, или, может, просто азарта изобретателя, которому наконец-то дали возможность работать не по старинке, а по уму.

А я знал: даже если сейчас мы сделаем лишь первый шаг — маленький, робкий, — он станет началом большого пути. Пути от кривых стволов к точным орудиям, от страха перед новым — к силе, которая изменит лицо русской артиллерии

Скоро я поехал домой, в усадьбу.

— Шаг! Шаг! Ровнее! Пороховщиков, твой плутон вышел из линии! — такие крики раздавались по округе, когда я прибыл на тренировочные площади своей усадьбы.

На следующий день после моего приезда в Москву, не самой лёгкой встречи с боярами и патриархом, с ещё более сложной встречей с государем на его пирушке, душевными посиделками и страстными полежалками с семьёй и с любимой женой… и после того, как я посетил Пушкарский приказ, мы отправились к себе, в усадьбу.

Как бы мне ни было хорошо и душевно находиться в отчем доме, видеть матушку, поддерживать сестрицу с её подготовкой к свадьбе, которая состоится в мясоед после Пасхи, хотелось какой-то независимости.

А с родителями рядом никогда этой самой независимости, собственного суверенитета, не добьёшься. Для родителей их ребёнок всегда будет оставаться маленьким, даже если перерос своего отца и в чинах, и в росте, и в благосостоянии.

Кроме того, я хотел лично услышать все отчёты по сельскому хозяйству, собрать своих управляющих, наметить на месяц работу на зимний период, ну и всё остальное, что связано с ведением хозяйства в моих поместьях. Делать это нужно было у себя, и не в Москве.

Еще я собирался сделать что-то вроде школы для приказчиков других помещиков. Вот соберём весь тот опыт, который уже имеем, наметим необходимые дела на весну и лето, поймём, сколько зарабатываем денег и сколько можем… и будем делиться опытом.

Много работы. Но она в удовольствие, особенно, что дома, в своей усадьбе, можно не оглядываться на то, слышны ли стоны, или скрипы кровати. Дома нам с Анной можно со всей страстью любить друг друга.

— Они так кричат и так стреляют громко, что определённо невозможно находиться в доме, — пробурчала Анна Ивановна Стрельчина.

Я лишь соглашаясь кивнул головой. После той бурной встречи, я имею в виду, когда мы остались уже наедине, я был готов прощать своей жене всё или почти всё. А она и рада стараться: то ей это не нравится, то ей не по душе иное.

Мне есть с чем сравнивать. Я имел уже не только свою жену в своих объятиях, но и трёх прелестниц, которые должны были считаться, наверное, профессиональными любовницами, раз уж не только красивые, но и в гареме далеко не последнего чиновника Османской империи.

Но… моя Анька всем этим трём шкурам фору ещё даст, как правильно мужика любить. И нет, это не преувеличение. Я, уставший,