Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– День еще не закончился, пастушок. Может быть всякое.

– Что же тогда? Или пришла просто яблочком угостить?

– Я нынче выращиваю другие плоды, Кронид.

Плоды – алые, внутри посверкивают капельками. Кровь смешалась со слезами, влилась в красные сосуды, сияет зернышками изнутри…

Чья?

– Сегодня я погребла сына. Когда ты заточил других моих сыновей в Тартар… я молчала. Я думала: вдруг ты опомнишься, найдешь выход… Я решила родить еще. Мой мальчик… Офиотавр… никому не причинил зла. Но кто-то отобрал его жизнь. Кто-то из тех, кому самое место в Тартаре и кто еще не там… Кто-то из вас. Олимпийцев.

– Почему ты думаешь так?

В ее взгляде – в густой коричневатости распаханной нивы – ничего не поймешь. Там перемешаны боль и зола от сожженного кем-то тела мальчика-Офиотавра, беловолосого и голубоглазого, безобидного и улыбчивого. Там – алые цветы от его крови, упавшей на землю и проросшей деревьями – напоминанием.

– Я найду того, кто отнял у тебя сына, Хтония.

– Я не за справедливостью к тебе, Криводушный. Ты помнишь наш первый разговор? Когда ты говорил, что не будешь править. Что вызволишь моих детей… Уже после того, как ты воцарился, я должна была понять о тебе всё.

– Я освободил Циклопов.

- И взамен заключил туда других. Моих сыновей. Не воевавших с тобой сыновей. Веривших, что ты хочешь мира. Ты стрелял в них из лука, который получил от меня. И даже тогда я молчала. Когда ты построил свой Золотой век, полный лжи, как все, к чему ты прикасаешься. Я молчала и верила – что это тебе предназначено было стать Владыкой, стрелять из лука Неба… И только сегодня я спросила себя – не я ли впихнула тебе в руки твое предназначение?

Молчит сад, только сладко пахнут яблоки. Ветер овевает беззащитную спину пастушка-Владыки. Спину лучника, в которую так и нацелена стрела… или даже – несколько?

И не знаешь – откуда прилетит роковая.

– Что ты сделаешь? – спросил я. – Откроешь Тартар? Поднимешь своих детей на восстание, породишь чудовищ? Свергнешь меня?

– Отойду в сторону.

Фраза упала не шелухой – кованым бронзовым лезвием на кожу. Блеснули зеленью глаза матери-Геи.

«Я знаю, что грозит тебе и твоему трону… дворцу… Олимпу. Я знаю куда больше, чем знаешь ты – кого называют вездесущим. Не знаю только – не ошиблась ли я, отдавая лук Урана в твои руки. Поэтому я принесла тебе подарок, Кронид. Этот плод – чтобы ты помнил, чем оборачиваются слова, которые не держишь. Чтобы ты помнил о подарках, которые можно дарить и отнимать».

Кажется, она добавила еще что-то. Прежде чем ушла – гораздо тише, чем Метида, просто растворившись.

«Теперь есть только ты, Кронид. Да еще твоя Ананка».

Ананка молчала из-за плеч, пока я бежал по коридорам дворца. Открывал двери, пороги перепрыгивал.

Может, ей не было дела до пастушка, что когда-то прыгал по кочкам на Крите – а теперь вот так же по своему дворцу скачет. А может – тоже готовила мне подарочек. Из тех, которые можно давать и отнимать.

Я мог бы сразу позвать, но я бежал по коридорам – распугивая слуг, в свою спальню, как будто должен был увидеть собственное изголовье, чтобы окликнуть то, что проросло в кровь и в кожу, стало частью меня…

Позвал, влетев в комнату. Потом еще раз. И еще раз. Изголовье, столик, кресло с брошенным плащом…

Лук Урана не отозвался, покорный воле той, которая выплавила его из себя.

Легкого стрельчатого шлема-невидимки тоже не было видно.

Только невиданный алый плод одиноко лежал на столе – хранил тепло то ли слёз, то ли крови.

МОНОДИЯ. ТАНАТ

…смотри мне в глаза, смотри – я лечу вперёд.

я – всё ещё чудовище.

но твоё.

Kardemort

Чудовища не видят снов. Спросите Гипноса, сына Ночи. Спросите его сыновей – десяток тысяч снов-чудовищ на любой вкус. Спросите – они расскажут вам, что не приходят к своим.

Чудовищам достаточно памяти да прозрений. Еще – видений, порожденных стигийскими туманами, запахом асфоделей да дурманом Лиссы. В них, в этих видениях, будто в воде бездонного колодца плавают фигуры, касания, голоса…

– У чудовищ нет Судьбы.

– Да, сын Ночи. Нет Судьбы – но и им не избежать её…

Тянутся нити. Вяжутся в нерушимый узел. Золотая и железная. Железная и чёрная.

Железная и теплая, огненная.

– Попроси и стану… какой пожелаешь…

– Предназначение.

Нити других могут изменять цвет. Прерываться и раздваиваться. Нити чудовищ всегда однородны. От начала – к концу.

– Предназначение. Мы – орудия Мойр. Не просим. Не выбираем. Только исполняем.

– …потому что никто не попытался? Не быть орудием? Пойти против предназначения?

– Однажды я отбросил свой меч.

- Ты плохо пытался, сын Ночи. Может, если бы ты пытался получше, ты переписал бы судьбу.

– Как можно переписать то, чего нет?

– Кто тебе сказал, что речь о твоей судьбе, сын Ночи?

О чьей же тогда? Голос молчит, падает на дно незримого колодца с легким смешком. Оставляя гадать до бесконечности: кто знает ответ?

Клинок ли, тревожно молчащий под ладонью?

Вещая Мнемозина, прячущая глаза?

Геката?

Мойры?

Мойры сегодня были ленивы. Ножницы Атропос клацали, будто зубы блохастой собаки – редко, протяжно и тоскливо. И смерти попадались тягучие, однообразные: уснул на палящем солнце; перепил вина; задохнулся на любовнице; прихватило сердце…

Знойное марево стояло в воздухе: Гелиос гнал своих коней над самой землей, будто перебрал на какой-то пирушке.

Танат Жестокосердный подождал знакомого зова, сухой песни следующей нити – и не дождался. Тогда свел крылья, нагревшиеся на солнце, и неохотно шагнул в свой мир.

В последнее время мир раздражал больше, чем жара. Особенно Колоннский вход, возле которого воздух дни напролет звенел от хмельных криков и музыки и с которого в подземелье то и дело скатывался какой-нибудь перебравший гость: «Ой, а я это, я ж просто по малой нужде, думал, такая пещера удобная». Через Колоннский вход в свою подземную вотчину время от времени наведывался и выскочка-Кронид, который искренне полагал себя царем. Прохаживался, выпячивал грудь колесом – в окружении прихлебателей из собственной свиты и подземных