Гадина - Квинтус Номен

что спеть — этот вопрос пока что оставался открытым. То есть на завтра я программу уже составила и надеюсь, что та же Фурцева скандал по поводу моего сегодняшнего выступления поднять просто не успеет: пока я пела, она еще в самолете сидела, летящем из Варшавы в Москву, а запись концерта она раньше завтрашнего дня точно не увидит: по каким-то хитрым договоренностям в Москве концерт в прямом эфире транслировали, но не записывали (потому что качество записи должно было получиться отвратным после десятка радиорелейных станций), а запись из Гданьска с местной телестудии в Москву доставят не раньше субботнего обеда.

Так что я встала из-за рояля, поклонилась замершему в полной тишине залу и начала обдумывать детали завтрашнего выступления. А зал молчал, что было понятно: очень непривычным для народа было исполнение музыки в песне одними пиццикато. Точнее, пиццикато только на скрипках все же исполнялось, контрабасы и виолончели играли «стандартно», но в целом звук получился ну очень необычным, а еще Людочка со своими клависами очень интересные акценты в исполнение добавила — и народ в зале пытался все же сообразить, а что же он, собственно, услышал.

Но пытался все же не особо и долго, хотя мне пришлось публике и намекнуть, что сидеть, замерев, как-то не очень вежливо по отношения ко мне и девочкам. Так что после поклона в сторону зала я повернулась к закутку, в котором провела начало концерта, улыбнулась, помахала работягам рукой — и вот они и разразились бурными аплодисментами. Ну а за ними и весь зал Лесной оперы ими взорвался…

Хорошо еще, что по правилам конкурсе исполнение «на бис» не допускалось, так что минут через пять — после того, как мужчина-ведущий объявил следующий номер — я с девочками спокойно ушла туда, откуда мы вначале выступления пришли: за заборчик, изображающий кулисы. Вообще-то почти все исполнители после выступления уходили в зал, где для них были зарезервированы специальные места — но они резервировались из расчета на одного-двух исполнителей, а я со всей своей толпой все оставшиеся бы заняла, так что мы в зал не пошли, а загрузились в автобус и поехали…

На самом деле все исполнители в конце концерта должны были выйти на сцену и с дрожью в коленях ждать вердикт жюри — но, по моим прикидкам, до этого еще часа полтора минимум было, так что мы поехали в заранее заказанный ресторан в Гданьске и там славно поужинали. Даже более славно, чем я ожидала: ресторан-то я забронировала с полвосьмого до половины одиннадцатого, а там в зале еще и телевизор был и пока посетителей не было, весь персонал ресторана как раз телевизор и смотрел, так что нас там еще при входе узнали. И встретили опять бурными аплодисментами, а уж как там официантки за девочками ухаживали, было любо-дорого посмотреть.

А после ужина мы опять съездили в Лесную оперу, минут двадцать подождали окончания концерта, затем вместе с остальными исполнителям вышли на сцену и заслуженно получили «первую премию конкурса телевидения». Совершенно заслуженно: я-то прекрасно знала, что в еще несостоявшейся жизни ирландка вообще никогда «живых» концертов со своими знаменитыми приведениями не давала. Просто потому, что прекрасно знала: вживую исполнить то, что она придумала практически невозможно. Но именно что «практически», но если очень постараться (и использовать талантище, данный мне чучелкой), то можно обойтись и без сложнейшей электронной обработки музыкальных треков. А если использовать на дюжину исполнителей пульт на сорок восемь каналов, которые можно друг на друга замкнуть через правильные фильтры и во время исполнения и настройки эквалайзеров правильно менять… я же не зря за пульт Зою посадила: с ее «музыкальными» пальцами пианистки-виртуоза она могла одновременно четыре эквалайзера перестраивать! Так что мы сегодня все исполнили вообще без «фанеры», и у нас получилось не хуже, чем на студийной записи… у нас всегда теперь всё так превосходно получалось.

Но эта «промежуточная премия» была лишь приятным бонусом: в первый день жюри оценивало лишь саму песню, то есть слова и музыку как таковую, а не исполнение — и то, что мы и исполнением смогли приятно выделиться, по сути ничего и не значило, с точки зрения «приближения к главной цели». Но все же определенный «задел» это обеспечило, хотя совсем не такой, какой могли ожидать конкуренты. Я очень рассчитывала на то, что Александр Васильевич был прав, и решила воспользоваться его исключительно полезным советом, хотя генералиссимус вообще-то к музыке отношения не имел совершенно. Его тезис «мы русские, мы все одолеем» я, конечно, во внимание принимала, но воспользоваться решила другим. Причем дважды! И вот когда мы все это проделаем…

Еще я сочла большим личным достижением то, что успела перед получением награды забежать в тайный закуток и договорилась с рабочими, что они на следующий день и часть моих девочек приютят: играющим оркестрантам хотя бы место за кулисами отводилось, а вот неиграющих туда уже не пускали, а билетов в зал им тоже не полагалось. Но смотреть на творчество подруг по телевизору — то неправильно, и рабочие тоже так считали. А то, что я о девочках особо позаботилась, добавило мне, похоже, еще толику уважения со стороны работяг. И толику трудового энтузиазма: пришлось пообещать всем автографы на пластинках подписать — но это-то вовсе мелочь, упоминания недостойная…

Проснулась я на следующее утро в семь, и от нечего делать пошла «обозревать окрестности», с Людочкой пошла. На местный рынок пошла, купить что-то вкусненькое из даров польской природы к завтраку. Все же конец августа, эта природа должна была уже много вкусненького произвести. И увидела на рынке польского мужичка, который торговал с телеги именно такими дарами: тыквами. Тыквы у меня с детства вызвали отвращение, но меня не они привлекли: мужичонка на голове носил соломенную шляпу, причем шляпу эту, думаю, и отец мужичонки носил, и дед. В смысле, такую же, хотя… шляпа выглядела настолько старой, что ее действительно мог и дед мужичонки носить. Но меня не это взволновало: я поняла, что исполню на конкурсе польской песни — и немедленно подошла к мужичку:

— Пан, я хотела в вас спросить…

— Если целую тыкву, то тридцать грошей килограмм, если вам отрезать, то пятьдесят грошей килограмм.

— Ненавижу тыкву. Я хотела спросить, не продадите ли мне свою шляпу? За тридцать злотых, скажем?

Поляки — народ в целом жадный, и готов ближнего ради мелкой выгоды обмануть не задумываясь. Но еще поляки — народ гордый, и гордость