Гадина - Квинтус Номен

Не потому не попадались, что не было в СССР креветок, а потому что они, как мне сказала продавщица в рыбном отделе в гастрономе, «спросом не пользовались»: не очень дешевыми были, но это бы и не было бы особой бедой: рубль-сорок три за кило было все же ценой вполне подъемной. Но в торговлю они поступали морожеными, в коробках по двадцать килограммов, смерзшиеся — и такую глыбу пустить в продажу «на развес» было, мягко говоря, неудобно. Мне она сказала, что креветок можно купить в хороших пивбарах а Москве, но я по пивбарам как-то не шастала. Зато договорилась — прикинув габариты моей морозилки — что одну коробку я туда как-то запихаю, и мне пообещали для меня коробочку заказать. Но пока обещания еще не выполнили: я-то с продавщицами только перед вылетом в Сопот договориться сообразила…

Впрочем, и без них ужин у меня получился неплохим: как говорится, спасибо товарищу Сталину, но Советский сыр был, на мой вкус, даже лучше пармезана. Да и макароны в продаже часто попадались очень хорошие, итальянцам такие и не снились. Правда, попадались и такие, которые лучше бы никому не снились — но тут уже личный выбор каждого: цена на разные (именно по качеству) макароны различалась раза в четыре и как раз дорогие всегда в продаже имелись. С беконом проблемы все же были, но и с ним (в мясном ряду на рынке) можно было проблему решить — ну, если деньги есть, конечно. Но при всем при том порция карбонары с беконом и сливками мне влетала в копеечку, точнее, копеечек в сорок, вряд ли больше — а я предпочитаю потратить побольше, но поесть повкуснее.

Ну а после ужина я легла в люлю и стала смотреть, что у нас по телевизору передают. И как раз успела к выпуску «Телевизионных новостей». Правда, про урожай мне новости особо интересными не показались, но про урожаи, к моему удивлению, в выпуске рассказывали даже меньше, чем о моей победе на фестивале, а про меня репортаж показали минуты на три (что для новостей было ну очень много), а затем еще и объявили, что после выпуска новостей по телевизору покажут концерт заключительно дня фестиваля. И концерт показали!

Причем показали его «почти целиком» — впрочем, еще в «Новостях» предупредили, что «после каждого выступления Елены Гадиной концерт прерывался аплодисментами, длящимися минут по пять, но в записи эти аплодисменты будут вырезаны». Еще вырезали парочку совсем уж паршивых песен, так что зрители в целом ничего и не потеряли. А я немного порадовалась тому, что наконец хотя бы дикторы Центрального телевидения научились мою фамилию правильно склонять…

Весь вторник я просто отдыхала. То есть в школу не бегала детей музыке учить, скрипки с гитарами не ваяла в мастерской, и даже ничего не паяла — а сидела, как последняя дура за пишущей машинкой и занималась пачкотней бумаги. И за весь день меня из начальства только Николай Николаевич побеспокоил: позвонил и задал два вопроса. Первый был совсем простой: разрешу ли я показать по телевизору отдельно «мой сборный концерт»: по договору с поляками советское телевидение имело право на двукратный показ всех концертов фестиваля и на однократный показ их региональными телецентрами. Но по условиям конкурса за исполнителями оставалось право на все их песни и даже сами поляки не могли концерты показывать больше трех раз. Но отдельные выступления певцы (или кто там получался владельцем «авторских прав») могли разрешать демонстрировать уже кому угодно. А если раньше «авторские права» на выступления советских певцов принадлежали советскому Комитету по телевидению и радиовещанию, то сейчас все права принадлежали в СССР только мне, а за рубежом ими бабуля распоряжалась. А раз так, что у меня нужно было разрешения спрашивать (хотя бы формально, сам-то товарищ Месяцев был уверен, что я разрешу), а потом еще и бумажки соответствующие подписать, поскольку бабуля имеет место быть…

Ну мне-то ворованного не жалко, разрешила, конечно — но Николая Николаевича предупредила, что если им горит, то пусть пока показывают «без бумажки», а я до первого сентября и пальцем не пошевельну что-то подписывать, и даже — если с бумажками ко мне кто-то домой припрется — спущу его с лестницы: в конце-то концов, учителям отпуск по закону положен аж в два месяца, могу я хоть пару дней отдохнуть спокойно?

Второй вопрос был попроще: он поинтересовался, как идут дела на строительстве дворца для хоровой студии — на что я ответила, что еще до туда просто не дошла и ничего по этому поводу сказать пока не могу. Но пообещала, что «завтра уточню».

Поэтому в среду я еще посетила две стройки: новенький Дворец музыкальных пионеров и новенький дом для музыкантов. То есть сначала дом посетила: его уже почти достроили, но мою квартиру в нем еще не отделали, так как меня ждали чтобы что-то там по отделке уточнить. А затем уже и во Дворец новый зашла, и сильно там порадовалась: его уже полностью достроили и последнее, что в нем срочно доделывали, было установкой акустических панелей в устроенной там студии звукозаписи. Причем строители еще и извинялись передо мной за «задержку работ», хотя я лично эти панели в Швеции заказывала (через бабулю, понятное дело) и они всего два дня как пришли.

А в четверг… Ну, первое сентября — это для всех учителей страны очень даже особый праздник: всем им хочется выть и биться головой о стены, но надо улыбаться и изображать бурную радость от встречи с учениками. Утрирую, конечно, но первого сентября почти все учителя приходят в школу вконец измотанными, поскольку пару дней до начала учебного года всем им приходится вкалывать как карлам наемным. Утрясать расписание, классы готовить, вносить исправления в учебные программы — в общем, ни вздохнуть, ни… в смысле, времени ни на что не хватает. Но мне в этом деле повезло, точнее, всем действующим школьным «певичкам» повезло: программу никто (и, думаю, никогда) не менял, подготовка класса чаще всего состояла в том, что нужно пианино в классе тряпочкой протереть от накопившейся за лето пыли…

В четверг у меня по расписанию было уже шесть уроков — но пришлось последний «прогулять»: меня выдернули товарищи из РОНО и отправили на открытие нового Дворца, который получил внезапно официальное название «Дворец