Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

Алинке удалось уговорить его пропустить вместе с ней неожиданно оказавшихся проездом в Москве родственников, так и не привыкших постоянно носить с собой удостоверяющие личность документы, как это распространено среди москвичей. Алинка заливалась соловьём, я ей всячески подпевал, тёзка безмолвствовал на заднем плане, Эмма вообще ничего не понимала, поэтому изображать пребывание в полном расстройстве ей было не нужно, она именно так и выглядела, и повелитель турникета не устоял. В конце концов, у самой Алинки паспорт на сей раз имелся при себе, а её родственники из Пскова были явно старше четырнадцати лет, то есть под ограничение возраста посетителей не подпадали. У дежурной медсестры вопросов уже не нашлось, наоборот, она сама дополнила стандартные вопросы дочери о состоянии отца столь же стандартными ответами и даже не стала провожать Алинку в палату — девушка тут почти своя, всё уже знает.

— Пап, к тебе дядя Витя и тётя Эмма, — Алинка рассказывала, что всегда говорит с отцом, пусть он и не отвечает. Врачи, мол, считают, что такие разговоры могут быть для коматозных больных полезными и уж точно не наносят им вреда. Ну и на видеозаписи всё должно выглядеть как обычно, даже при необычном количестве посетителей. Где именно расположена камера, Алинка сказала заранее, и вместе с дворянином Елисеевым как бы случайно встала так, чтобы никто из зрителей записи не увидел, как тёзка с Эммой берут больного за руки с двух сторон.

Пытаться мысленно подглядывать за тем, что видят целители, как оно бывало с Воронковым и обследованием пациентов лечебницы в Косино, я не стал, хватило впечатлений от увиденного живьём… Зрелище, прямо скажу, и так-то безрадостное, а уж с аппаратом ИВЛ, [2] трубками капельниц и прочим антуражем вообще тягостное. Тёзке и Эмме тоже стало заметно не по себе, уж это я чувствовал, но столь же ясно чувствовал и то, что ни на решимости дворянина Елисеева, ни на профессиональном интересе целительницы оно никак не отразилось.

Писк какого-то контрольного прибора, название которого я не знал, прозвучал неожиданно громко, все мы аж вздрогнули. Прибежала медсестра, молча глянула на прибор, молча убежала, минуты через полторы вернулась с врачом.

— Могу вас поздравить, — сказал доктор. — У больного впервые проявилась хоть какая-то реакция. Конечно, говорить об улучшениях пока преждевременно, но вы обязательно приходите ещё, на наши процедуры он никак не реагировал, а ваши разговоры отклик у больного вызвали.

Разумеется, Алинка обещала приходить, да и намёк врача, что хорошего понемножку и на сегодня хватит, поняла правильно.

— Не могу ничего сказать относительно возвращения сознания вашего отца из тела Витень… Виктора в его собственное, но что само его тело восстановить получится, обещать готова, — твёрдо сказала Эмма, едва мы вышли на улицу.

Глаза дочки засветились надеждой, но разума Алинка не потеряла.

— А с сознанием тогда как? Неужели папа так и останется… овощем? — спросила она и, видя, что Эмма её не поняла, разъяснила: — Ну, овощ, человек вроде жив и где-то даже здоров, но сознания нет?

Эмма лишь медленно покачала головой.

— Не знаю, Алина Викторовна, не знаю… Но мы постараемся. Очень постараемся. Уж это я вам гарантирую. И, как я понимаю, в любом случае стараться нужно не здесь…

[1] В Российской Империи пиво с содержанием алкоголя более 4% было редкостью, большинство производимых сортов имели крепость от 1,5% (да-да, прямо как у кваса) до 3,8% алкоголя.

[2] Искусственная вентиляция лёгких

Глава 36

Глава 35. Вот и всё

Люди, как известно, любят получать деньги, и вовсе не только просто так, а даже за какую-то работу. А если от их работы отказываются и деньги платить им перестают, такой поворот люди почему-то уже не любят. Более того, они нередко пытаются в такой ситуации уговорить клиента продолжить оплачивать их работу и всячески растолковать ему, что без этой их работы он если и не пропадёт совсем, то жить станет уж точно хуже.

Вот и Алинка, когда заявила, что забирает папу домой и будет ухаживать за ним сама или наймёт сиделку, столкнулась с такой попыткой. Отговаривали её в больнице старательно и безуспешно, но хоть заставили собрать кучу бумаг и ещё большую кучу подписать. Тут, должен похвастаться, не обошлось без моей помощи — дал я дочке контакты нескольких персонажей с моей работы. Они, конечно, удивились, но пошли навстречу дочери своего коллеги и оформили несколько фиктивных документов о приобретении соответствующего оборудования. Что и как им говорить, я Алинку тоже научил, и потому особых вопросов у бывших коллег не возникло, а вот желание получить денежку, пусть и не такую большую, почему-то сразу появилось…

Я же, всё ещё пребывая в мозгу дворянина Елисеева, потихоньку начал прикидывать, когда, что и как говорить Денневитцу, но тёзкин шеф меня опередил, после очередного вечернего рапорта подчинённого о его работе в институте вывалив на тёзку вопрос:

— Виктор Михайлович, а куда вы с Эммой Витольдовной телепортируетесь по ночам? Что каждый раз, когда вы ночуете в Михайловском институте, ни вас, ни Эммы Витольдовны не бывает там примерно с двух до восьми часов пополуночи, Александр Андреевич выявил доподлинно, а Дмитрий Антонович ручается, что вы в это время не находились ни по одному вашему или госпожи Кошельной известному адресу.

Вообще, постановку вопроса именно в таком виде я расценил как хороший признак — Денневитц сразу обозначил то, что ему известно. Впрочем, даже если бы Карл Фёдорович не сослался на Чадского и Воронкова, лгать и изворачиваться я бы и сам не стал, и тёзке не дал, да он бы не стал тоже. Ну, мы и рассказали, честно и без утайки. А чтобы рассказ стал более убедительным, говорил я. Говорил, как привык в своём мире, умышленно и специально отбрасывая все речевые обороты, подхваченные за этот год с лишним у дворянина Елисеева. Ну и говорил я от своего собственного имени, пускай и точно такого же, как у моего мозгового товарища и соседа.

Если я скажу, что надворный советник удивился, обалдел, охренел, выпал в осадок или у него глаза полезли на лоб — всё это будет и верно, и в то же время недостаточно, чтобы описать степень этого самого удивления, обалдения и так далее. Но то ли привык уже Карл Фёдорович за последний год с лишним к тому, что «есть многое на свете, друг Горацио», то ли оказался человеком,