Справедливость для всех - Игорь Николаев

люди славного города Дре-Фейхана поняли, что действие, кое им показалось не слишком обременительным, весьма полезным и сулящим значимую выгоду, возымеет последствия куда большие, нежели представлялось изначально. И обойдется городу намного, намного дороже, чем ожидалось и могло представиться в самых глубоких измышлениях'

Глава 14

Наследники победителей

Часть III

Строгие правила

Гвозди бы делать из этих людей. Один только нюанс надо держать в памяти:

эти славные люди сами из кого хочешь нарубили бы гвоздей.

Олег Дивов

Глава 14

Наследники победителей

У пристройки, которую Елена приспособила под медицинскую палату для одного пациента, лекарку перехватил бретер.

— Что с тобой? — не тратя лишних слов, вопросил он.

— ?

— Ты сама не своя. Что случилось?

— Тебе кажется.

— И все-таки.

Он встал, чуть развернув плечо, преградив путь, но так, чтобы это не казалось чрезмерно агрессивно и напористо. Дескать, настаиваю, однако не совсем до упора.

— Я слишком хорошо тебя знаю, — сумрачно сказал он и тут же поправился, добавив нотку лести. — Насколько тебя вообще можно хорошо узнать.

Елена посмотрела на него, тихо вздохнула.

— Я… У меня странное чувство. И оно никак не отпускает.

— Что случилось?

Она вздохнула опять. С одной стороны категорически не хотелось признаваться в каких-то душевных… даже не проблемах, а неких странностях. С другой, а с кем еще пооткровенничать, как не с… а с кем, собственно?

Елена кинула взгляд на солнце, прикидывая сколько времени она может потратить, учитывая, что не стоит задерживаться чрезмерно. Попутно женщина задалась вопросом, которого избегала даже в мыслях: кем ей приходится мрачный бретер?

Любовь?.. Вряд ли, хотя и возможно. Лютик говорил: любовь имеет форму груши, ее хрен опишешь. Что такое любовь, как ее измерить? Да, симпатия, уважение, влечение, желание, в конце концов — все указанное определенно имеет место быть, но достаточно ли этого? У молодой женщины имелся слишком усеченный и специфический жизненный опыт, в котором покойников имелось больше, чем романтических моментов. Не хватает компетентности для сравнения…

Просто любовник? Как-то мелко, недостойно сути отношений, что связали убийцу и целителя. Любовник — это что-то для эпизодических, ни к чему не обязывающих встреч. Ради любовника не отправляются в сердце города, пылающего бунтом всех против каждого, во дворец, где кровь льется как вода.

Спутник, возможно? В местном значении этого слова, то есть человек, связанный некими особенными условиями, соображениями, долгом. Ну… может быть.

Ладно, нет нужды ломать голову над теоретическими вопросами сложных отношений, когда на повестке более практические заботы.

— У меня странное чувство, — повторила она. — Кажется, в моей жизни есть нечто, чего быть не должно. И наоборот, отсутствует что-то крайне важное.

— Боюсь, не понимаю, — качнул головой бретер.

— И я не понимаю, — тяжело вздохнула она. — Если бы так просто было выразить словами…

Вот как передать ему ощущение того, что память похожа магнитофонную ленту, из которой вырезали кусочки, аккуратно склеив обрезки скотчем? Работа идеальная, какие-то части записи отсутствуют невосстановимо, но все же мелодия уже не цельная, и это чувствуется.

Нет подходящих слов и категорий…

— Например, граф Весмон. Граф настоящий, из плоти и крови, а также… сала. Я видела графское… — Елена хмыкнула. — Пузо. Оно неподдельное, настоящее. Мы с Адемаром говорили о многом. Обсуждали разные вещи, идеи, мысли… Он очень… как бы сказать-то… детальный, вот. И все же… Я не могу избавиться от чувства, что Весмона быть не должно. По крайней мере, в моей жизни. Он посторонний. Как вырезанная из бумаги сложная фигура. Ее аккуратно приклеили поверх страницы, где уже имеется свой текст с иллюстрациями.

— Да, — слегка ошарашенно согласился Раньян. — Действительно, необычно и странно. Ну…

Он подумал немного.

— Это, я так понимаю, пример того, чего быть не должно?

— Да.

— А что же тогда исчезло?

— Если бы я знала… Что-то важное, очень важное. Но его просто нет. Есть только тень. Словно дым на ветру. Слезы под дождем…

Сказала и сама удивилась, как поэтично все это прозвучало. Хотя что-то из сказанного, кажется, было цитатой, которую подкинула память.

— Например… — Елена достала из поясной сумки три деревянных шарика. Подержала на раскрытой ладони, подбросила разом и один за другим поймала все, не дав упасть. Поместила шарики на тыльную сторону ладони, повторила тот же фокус.

— Кто научил меня этому?

— Хммм… — Раньян сдвинул брови. — Я?

— Наверное. И все же… не помню. Хотя должна. Но Чертежник точно мне этого не показывал. А ты помнишь?

— Нет… — бретер еще больше нахмурился. — Но я многому тебя обучил, что-то могло и забыться. Не само знание, а как оно приобретено.

— Могло, — согласилась фехтовальщица, отправив шарики в суму. — Конечно, могло… В общем, мне как-то не по себе от этого. Что-то не так. Что-то не в порядке в мире, — подвела она итог. — Но я не могу даже оговорить, что не так.

— Здесь я не помощник, — признал Раньян. — Я в силах поразить лишь того врага, который облечен в плоть.

Еще один пиит, меланхолично подумала Елена. Место здесь, то ли, такое, люди начинают говорить красиво, прямо поэтически…

— Ты к нему? — спросил бретер, хотя ответ, в сущности, был очевиден.

— Да. Есть у меня одна мысль… пришла в голову, пока говорила с Молнаром. Хочу использовать. Не откладывая.

— Нужна помощь?

Елена поразмыслила, оценила «за» и «против». Решила:

— Нет, пожалуй, не стоит. Это будет очень… личное.

— Хорошо, — кивнул он. — Я подожду здесь.

— Да.

В комнате было тепло, чисто, пахло сугубо фармацевтически, то есть душистыми травами, уксусом, самогоном для дезинфекции, отфильтрованным соком триклина, толченым подорожником и мазью на основе параклетовой травы против лихорадки и воспаления.

Витора как раз пыталась накормить больного, а Марьядек, упрямо сжав губы, старательно отворачивался от кусочка хлеба, размоченного в молоке с медом.

— Он не хочет, — как обычно, едва ли не шепотом, констатировала служанка очевидный факт.

— Я вижу, — критически покачала головой лекарка. — Наверное, потому, что он дурак, желающий сдохнуть. Вытри ему физиономию, перемазался, как ребенок.

Браконьер, услышав оскорбительное замечание, проигнорировал и его, и автора, еще сильнее стиснув зубы.

— Оставь нас, — сказала Елена Виторе. — А я посмотрю, как у нас дела. Хотя нет, постой. Вернись. Перестелим ему. Вдвоем сподручнее. Потом иди. Остальное я сделаю сама.

Сменив, при помощи Виторы, наволочку и простыни, она деловито, профессионально выполнила осмотр больного, проверила раны, держа безразлично-производственное лицо. Все неприятности браконьера были знакомы, лекарка не раз имела