Справедливость для всех - Игорь Николаев

Арнцен посинел от сердитой комбинации обиды, гнева и понимания, что если призвать Бьярна к ответу, зловещий старик сложит юношу как соломенное чучело, на любом оружии, а то и без оного. Унизительнее же всего было понимание, что старый хрен говорит истину в каждом слове. Дядька сменил выражение лица и взирал на юношу с нескрываемой надеждой — вдруг недоросль одумается? Увы… Юноша выпятил не особо широкую грудь и гаркнул, стараясь, чтобы это звучало боевито и внушительно:

— Я с вами!

Опять сорвался и «дал петуха», но компания видела и не такое, поэтому все опять же сделали вид, что не заметили конфузии. Смелость, как известно, в сердце, а не в языке.

— Прежде мне платил Фейхан, пока мы там сидели. Если заплатите, я тоже с вами, — буркнул трезвый и потому злой Дьедонне. — Если нет, пойду своей дорогой. За город не встану, они быдлы гнусные и подлые. За такое блядство городскую шваль надо вешать на каждом столбе. Но без денег не обессудьте.

— Я с господином бароном, — коротко сообщил Колине. — Справедливость это хорошо, но ей не насытишься.

За минувшее время человек-сова довольно близко сошелся с Костом, получилось многофункциональное трио и серьезная боевая единица: слуга-оруженосец, пеший воин-телохранитель и собственно барон.

— Что ж, вроде бы все, — Артиго еще раз оглядел компанию. Сделал пару шагов так, чтобы оказаться геометрическим центром собрания и вытянул вперед руку со сжатым кулаком. Молодой человек направил кулак в сторону Хель, молча, сверля женщину немигающим взглядом. По наитию, не думая, та накрыла его руку своей, сжав пальцы. Кисть юного Готдуа казалась ледяной и твердой, как у мертвеца. Спустя мгновение поверх этого странного рукопожатия легла затянутая в перчатку ладонь Раньяна. Затем последовала Гамилла. И так все по очереди, не сговариваясь, выстраивая некий стержень общего согласия. Лишь Дядька остался в стороне, даже руки за спину заложил, качая головой и глядя на племянника с превеликим осуждением. И Витора, что как обычно занималась тихонько сугубо хозяйственными делами, незаметная и привычная. Личная собственность Хель не только суетилась и хлопотала, но также очень внимательно слушала, но этого никто не заметил, а если бы и заметил, то не обратил внимания.

— Выслушайте их завтра, — сказал Артиго, не обращаясь конкретно к кому-либо, но все и так поняли. — Оцените их слова и обещания. И если они станут упорствовать в своих неправдах… Тогда…

Артиго моргнул, медленно и тяжело, как странное и опасное земноводное. На мгновение взор юного императора обрел подобие жизни. Глаза сверкнули темным пламенем, и кое-кто из Армии с трудом сдержал дрожь в руках — в эти мгновения император казался олицетворением Ненависти. Ожившим воплощением всепоглощающей злобы.

— Горе беззаконным, — проговорил Артиго, и его голос звучал как змеиное шипение. — Да прольется на них наш гнев. И пусть Господь простит их. Потому что мы не простим.

«Легенды описывают случившееся далее по-разному. Да вы и так наслышаны. Что Хель призвала страшные кары на головы противников, что угрожала им смертию и другими ужасными вещами. Что рыдала от страха, бессилия или же скрежетала зубами в бешенстве. Несть числа всевозможным измышлениям, которые способен выдумать человек в попытке описать то, чего ему не выпало удачи видеть собственными глазами. Или хотя бы узнать из достоверного источника. Говорят, даже, что тогда явилась миру в первый и, увы, не последний раз 'Алая Ярость» во всем кровавом великолепии.

Но это не так. Истина проста и безыскусна. Хель ничего не сказала. Она, сохранив молчание, ушла, и бретер, ставший верным спутником своей женщины, последовал за ней, также, не проронив ни слова, не удостоив представителей Дре-Фейхана, поименованного «Свиноградом» волею Хель, ни единым взглядом. И это был, наверное, один из наиболее ужасных моментов, что я видел в своей долгой жизни.

Почему я устрашился, хотя уже повидал к тому дню много дурного и жестокого? И почему до сих пор не могу забыть тот час, хотя за последующие годы узрел несметное число ужасов и безбрежную горечь наступившего века стали? Это сложно описать для тех, кто не видел Хель воочию.

Человеком движут страсти. Желания, надежды, чувства. То, что по воле Пантократора и сообразно дарам Его отличает нас от бессловесных животных. Скотинам, лишенным душ, ведомы самые простые побуждения, имеющие своим источником естественные потребности. И любой на месте Хель в тот день был бы обуреваем наиразнообразнейшими чувствами, что будоражат душу с пронзительной остротой. Ведь испытания, которые довелось нам пережить вновь, к тому неизбежно подвигали. Снова обман, предательство, потери, бегство. И страшная участь Марьядека, ставшего нам другом, хоть и не бывшего ровней многим.

Поэтому в образе Хель я ожидал увидеть некое отражение яростных страстей, кои — я точно знал это — обуревали ее душу. И… не увидел. Взгляд Красной Королевы был спокоен, лицо безмятежно. Она казалась мирной и беззаботной, как юная дева, уже вышедшая из детства, еще не вошедшая в пору взрослых тягот и забот. Перед которой расстилается большой, чудесный мир, и весь он принадлежит ей.

Градоправители Дре-Фейхана, те, что попроще и, скажем прямо, поглупее, оценили это как неосмотрительную, горделивую наивность. Но я, Шапюйи, Триеста, мы поняли то, чего не постигли другие. Те, кто не знал Хель или не обладали истинным умением читать в душах людских.

Та, кого впоследствии назовут великой герцогиней, Красной Королевой и нарекут самым страшным человеком Ойкумены, действительно в эти минуты не чувствовала к своим врагам ничего. Ей чужды были злость, ненависть, обида, желание мести. И причина тому проста.

В тот день градоправители Фейхана оказались оценены, осуждены и приговорены судом, коий не ведал жалости, ни тогда, ни впоследствии, на протяжении долгих лет. Те, кто причинил Его Величеству и всем нам превеликие обиды, кто разрушил благие начинания, осквернил добродетель милосердия и предал клятву, все и каждый — для Хель были уже мертвы. Она измерила их, взвесила и признала долженствующими прекратить существование. А то, что эти люди ходили, разговаривали, сердца их бились, горячая кровь текла в жилах, души полнились некими желаниями и чувствами, все это было досадным и временным препятствием, которое следовало устранить.

На мертвецов не обижаются, к ним не испытывают ненависти. Трупы вызывают огорчение смрадом, неприглядным видом, кои по природе своей источают и являют. Порождают одно желание — обрести лопату, чтобы закопать неприглядность. И Хель отправилась искать лопату, достаточно большую, чтобы выкопать могилу для всех кого они с Артиго сочли необходимым туда положить. А наиболее умные