Справедливость для всех - Игорь Николаев

с подобным дело, включая ампутации. Но страшно и горько смотреть на увечья, причиненные близкому человеку, попутчику, сподвижнику, фактически другу. Елена старалась быть осторожной, применяя все искусство медика, но Марьядек испытывал ужасную боль. Однако изувеченный горец лежал словно колода, безучастно, лишь кусая губы. Казалось, из взгляда раненого ушла сама жизнь. Тело его было в домике, на кровати, испытывая страдания, лежало на чистой, перестеленной простыне, но душа… Лекарка боялась, что ее здесь больше нет. И с большой вероятностью, навсегда.

Елена опасалась (и, строго говоря, была почти уверена), что проведенные варварским образом ампутации, да еще столь обширные, приведут к воспалению, лихорадке, гангрене, а затем и неминуемой гибели. Но, видимо, Двое или в кого там верил Марьядек, сочли, что их творению пока не вышел срок земной жизни. Швы заживали хорошо, температура была высоковата, и все же далека от бредовой горячки, столь часто убивающей раненых после операций. Обращаясь к личному опыту Елена сейчас рискнула бы предположить, что при должном уходе горец имеет отличные шансы выжить. Если бы еще не пустой взгляд человека, потерявшего в жизни все, от здоровья до надежд.

Елена уже сталкивалась с подобным отношением к увечью. Взять хотя бы Тину, арбалетчицу на службе графа Адемара. Она ведь, в самом деле, готова была расстаться с жизнью, только бы не ложиться под ампутационную пилу.

Потерю члена или глаза очень часто — не всегда, но по большей части — воспринимали как ущербность, неполноценность. Причем не функциональную, а какую-то принципиальную. Глубинную, можно сказать. Наверное, как-то все это было связано с происхождением. Для человека состоятельного телесный изъян весьма неприятен, и все-таки не фатален, поскольку серебро и золото решают много проблем. А вот для простолюдина, коим браконьер являлся, увечье становилось клеймом. Бедняк вынужден трудиться все время, для него сила и физическое здоровье — основа бытия. Только дряхлая старость оправдывает безделье. А калека не может полноценно работать, соответственно повисает на роду, деревне, цехе, как ярмо, вырабатывая меньше, чем требуется для его содержания. Умереть от голода, пока есть возможность кормить, не дадут, но и отношение соответствующее. Плюс опыт солдата в анамнезе, а у тех все было еще страшнее. Увечного крестьянина или городского может содержать обчество. А солдату одна лишь дорога — на паперть с чашкой для подаяния. Или в самый низ общественной пирамиды, в такие чернорабочие, на которых даже городская беднота глядит сверху вниз.

Да уж, неудивительно, что с точки зрения Марьядека жизнь его закончилась, осталось лишь постылое доживание из милости бывших сотоварищей.

И что здесь можно придумать?..

Елена сменила повязки, заученно вымыла руки, протерла самогоном. Коже рук это было не полезно категорически, однако с учетом обилия царапинок и ссадин, приходилось выбирать между сухостью и риском подхватить заражение. Малым риском, надо сказать, но лекарка не собиралась давать микрофлоре ни единого шанса.

Женщина посидела немного на табуретке, глядя пациенту в глаза. Марьядек по-прежнему хранил молчание, уставившись в низкий потолок, где из щелей торчала пакля, обросшая паутиной, пылью и, кажется, чуточку мхом. Ни к селу, ни к городу, лекарке вспомнилась история Деда о том, как однажды, в стародавние советские времена, некий бедолага в деревенском сортире, забыв газету, использовал для подтирки такую вот паклю. На его несчастье, то была стекловата, замусоренная до потери изначального вида.

Пришлось очень сурово поджать губы, скрывая усмешку.

Моргал больной редко и медленно. Елена думала о том, что единожды она сумела провести годную психотерапию. Душевные травмы Гамиллы это, разумеется, не вылечило, однако в целом арбалетчице беседы помогли. Удастся ли сейчас заставить струну чужого рассудка звучать правильной нотой, дабы расколоть сумрачное безмолвие, поглотившее душу калеки?

В голове крутилась непрошенная и беспощадно-правдивая мысль: в такой ситуации что ни попробуй, хуже не будет. Поэтому надо без промедления брать и делать.

За стеной тихонько зазвучала калимба Гаваля. Вчера у него с Еленой состоялся непростой разговор, который закончился чем-то вроде импровизированного джем-сейшена. Менестрель отпирался, как мог, не желая возвращаться к музыкальному искусству, но женщина буквально заставила его наиграть по образцам, запомнить и практиковаться. Хотя для этого пришлось рассказать в деталях, ради чего задумано и какую пользу может принести для всех в грядущем предприятии.

Первая мелодия «легла» на флейту, словно писалась конкретно под этот инструмент. Со второй было сложнее. Несмотря на кажущуюся простоту, жесткий ритм «2+1» на духовом получался очень слабо, невыразительно. Зато с калимбой вышло более-менее приемлемо. И уж совсем хорошо все должно было зазвучать на барабанах… но это уже следующий шаг, когда в пределах досягаемости будут какие-нибудь солдаты и, соответственно, барабанщики.

Армия, грустно подумала женщина. Распорядок, шагистика, приказы, полевая медицина — самая ужасная часть науки о лечении. Вот Марьядек например… С белой повязкой на две трети лица и головы, с белыми же бинтами на культях… ну, ладно, не белыми, скажем прямо. Но все-таки. Если сделать снимок, это вполне можно демонстрировать как сцену из полевого госпиталя Великой отечественной. Наверное.

Раненый. Госпиталь. Великая отечественная война.

Поток ассоциаций вернул ее к мысли, с которой собственно все и началось. С желания использовать для прикладной психотерапии обман… Голую, наглую ложь, но ложь во благо.

Надо решаться. Надо.

Что ж, была, не была… Елена тяжело вздохнула, преисполняясь злой решимости.

— Ты слышишь меня? — строго вопросила она. Марьядек отмолчался.

— Сам виноват, — пожала плечами лекарка и безжалостно, сильно ткнула его пальцем в бедро немного выше линии отсечения.

Можно витать безрадостными думами где-то вдалеке, однако зверскую боль тела игнорировать сложно. Пациент предсказуемо взвыл и дернулся, шипя страшные ругательства. В комнату потихоньку заглянула Витора, очевидно, испугавшись за госпожу.

— Лечу, — строго пояснила женщина, и служанка торопливо затворила дверь.

— С-с-котина… — проскрипел пациент, стараясь погладить, успокоить культю здоровой рукой. От этого швы растревожились, и стало еще больнее. Марьядек тяжело, быстро задышал, корча ужасную рожу из-под повязки.

— Слышишь меня? — повторила женщина.

— Зараза! — возопил Марьядек злобным шепотом, чтобы не напрягать грудную клетку и не тревожить обрубок плеча.

— Сейчас ткну опять, — пообещала Елена, и больной заскрипел зубами в беспомощной злобе.

— Слышу! — выдавил он, в конце концов, с искренней ненавистью.

Ненависть, это хорошо, подумала Елена. Уже какая-то эмоция, уже яркое чувство. А теперь постараемся яркий уголек раздуть поярче и направить его энергию в сторону полезной деятельности.

— Хорошо, — кивнула она. — Слушай дальше.

Целительница строго прищурилась, сверля пристальным взглядом пациента. Марьядек ответил злой гримасой.

— Лежишь, страдаешь, — констатировала жестокая лекарка. — Чувствуешь себя никому не нужным и бесполезным. Жизнь кончилась и все такое. Верно?

Марьядек посмотрел