Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

Колени у меня подогнулись сами.

Я хлопнулся на четвереньки, упёрся ладонями в траву и понял, что через миг ткнусь лбом в землю, и ткнусь оттого, что так устроен мир, а вовсе не оттого, что решил.

— Отвечай! — заорал одноглазый. — Отвечай ему, иначе он тебя подчинит своей воле!

— Чем отвечать⁈

— Словом! Своим!

Я раскрыл рот и заявил первое, что пришло на ум.

— Не подчинится!

Я вдохнул и заявил снова.

— Не всё малое ложится под большое! — я стоял на четвереньках и кричал во весь голос. — Дуб больше жёлудя! А жёлудь его пережил!

Я оторвал руки от земли и встал на колени.

Ярвид сказал второе слово.

Это было слово о голоде.

Оно означало, что всё живое голодно, что голод есть основа основ и что голодный отдаст всё за еду. И оно было правдой, потому что я, чёрт возьми, полтора года только этим и занимался: смотрел, как голодные люди отдают всё за еду.

Слово навалилось сверху и стало вдавливать меня обратно.

— Отвечай! — кричали призраки.

И я ответил.

— Голод кончается! — рявкнул я. — Мне не нужен твой первый сноп, у меня мука на стебле растёт!

Я поднялся на ноги.

Ярвид посмотрел на меня внимательнее.

Третье слово было о власти.

И вот оно было тяжелее всех, потому что оно шло изнутри. Оно говорило, что всякий, кто может, берёт, и что я тоже беру. Что я взял землю Вернера, а Вернер лежал разорённый. Что я подписал договор с графом, который мечтает о короне. Что у меня в подчинении пять сотен человек и что я уже привык решать за них.

Это слово знало обо мне слишком много.

Оно давило, а я стоял и молчал, потому что возразить было нечего.

— Ну? — сказал Ярвид, и в зелёных фонарях его глаз мелькнуло удовлетворение.

— Если ты ничего не скажешь, то он тебя одолеет! — закричал одноглазый. — Отвечай!

Я молчал.

А потом вспомнил чугунную плиту в камине. И то, как я стоял на крыльце перед тридцатью мужиками, и жилистый спросил про колодец. И то, что я тогда ответил.

— Вода не товар, — сказал я.

Ярвид застыл.

— Что?

— Я отменил плату за колодец! — я шагнул к нему. — Я мог брать по два медяка с двора, как Вернер, и никто бы мне слова не сказал!

— Это малое, — усмехнувшись, ответил он.

— Это моё! — заорал я. — Ты только что сказал мне, что всякий, кто может, берёт! Значит, ты врёшь!

Я почувствовал, как лопнуло давление, которое древнее чудовище пыталось оказать на меня. У него не получится меня подчинить своей воле. Я стою прямо, дышу полной грудью, и голова у меня совершенно ясная.

А зелёный свет в его глазах дрогнул.

Дальше пошло по-другому.

Он говорил, и я отвечал, и с каждым разом я отвечал быстрее.

Спящий говорил о том, что всё умирает, а я отвечал ему про перегной, про то, что мёртвое кормит живое.

Он говорил о том, что верность покупается, а я отвечал про Радована, который отдал мне последнюю бронзу из своего узелка на почту и не взял расписки.

Он говорил о том, что кровь помнит обиду, а я отвечал ему про Гжегоша, который ставил капканы на моей земле, и который сегодня рубит мне дрова и приведёт сюда семью.

Он говорил всё быстрее. Он начал повторяться. А потом я поймал себя на том, что уже не отвечаю, а спрашиваю сам, и что он отвечает мне.

— Хлеб был мой, — сказал он.

— Хлеб был их, — ответил я. — Ты его забрал у них силой.

— Я дал.

— Ты одолжил под процент.

— Меня предали.

— Тебя остановили.

Он отступил на шаг.

Я этого не ждал, честное слово. Я говорил и говорил, потому что боялся замолчать, а он взял и попятился, и когти его пропахали в дёрне две борозды.

И тут я понял, чего мне стоило бы бояться.

Я почувствовал, как в его сторону утекает что-то. Не из меня, к счастью. Из него. Каждое слово, которое он ронял и не мог подтвердить, отваливалось от него куском, и от того, что стояло передо мной, оставалось всё меньше.

А заодно я понял, что было бы, проиграй я на первом слове.

Он не убил бы меня. Ему незачем. Он вложил бы в меня свои слова вместо моих, все до единого, и я остался бы жить, ходить, распоряжаться и говорить. И где-то там, в самой глубине, я всё бы понимал и всё бы видел, и не мог бы шевельнуть даже мизинцем без его воли.

Мне сделалось так гадко, что я озверел.

— Слушай сюда, — сказал я, надвигаясь. — Ты полтораста лет лежал под камнем и считал обиды. А эти люди наверху всё это время пахали. Они хоронили детей, они жгли лес под пашню, они таскали торф из болота на своём горбу. Они не звали тебя. Они справились без тебя.

— Они голодали, — прошипел он.

— И голодали без тебя. И перестанут без тебя.

Крылья за его спиной дёрнулись.

Он крутанулся на месте, ударил ими вниз, и по поляне прошёл вихрь, сбивший меня с ног в третий раз за утро. Он собирался уйти. Просто взять и подняться в воздух, чтобы улететь на запад, туда, куда смотрел вначале.

Куда угодно, лишь бы подальше от разговора, который он проигрывал.

И вот тут случилось то, чего я до сих пор объяснить не могу.

Я лежал на боку, упирался локтем в дёрн и был очень зол. И всё, что во мне было, всё, что я научился чуять во Взоре Фермера и передавать в корни, вышло из ладони в землю одним потоком.

Земля отозвалась.

Из-под дёрна выползли корни.

Не деревьев по кругу. Своё, местное, мелкое, то, что жило в этом дёрне и в этой поляне: корневища трав, тонкие сосущие нити, вся эта подземная мочалка, которую пахарь режет лемехом и не замечает. Она поднялась вся сразу, тысячами белых волокон, и вцепилась ему в ноги.

Он рванулся и не поднялся.

Корни вязали чешуйчатые лапы виток за витком, лопались, рвались, и на их месте вырастали новые. Их было слишком много. Полтораста