Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

Первым делом я посмотрел на всё это через Взор Фермера, и вот тут выяснилось интересное. За лето навык у меня подрос так, что система перестала отделываться общими словами.

/Мука мучника. Крахмал: 61%. Белок: 14%. Жиры: 3%. Влага: 8%./

/Тучница сизая, семя. Белок: 29%. Жиры: 41%./

/Расчёт суточной нормы для мужчины при тяжёлой нагрузке: недостаточно жиров./

Раньше она мне такого не показывала. Раньше было «питательная ценность сопоставима с бобовыми», и крутись как хочешь.

Дальше пошла работа.

Жир из тучницы мы били на маслобойке, которую Иржи собрал за три дня из бревна, клина и рычага, и первую партию масла испортили, потому что грели слишком сильно и оно пошло горечью. Вторую партию отжали холодным способом, и получилось густое зеленоватое масло с ореховым духом.

Белок брали оттуда же, из жмыха, оставшегося после отжима. Мололи его в муку и добавляли к мучниковой.

Топлёное сало добавили для калорий и для того, чтобы масса лепилась.

Соль. Сушёная зелень, потому что без неё на одном крахмале люди начинают болеть, я это помнил хорошо, хоть и не мог объяснить Бреннеру про цингу так, чтобы он поверил.

И щепоть сушёной пыльцы солнечника, которую я добавил на восьмой попытке от отчаяния, потому что первые семь партий плесневели на четвёртый день. Плесневеть перестало.

Форму искали долго.

Сначала я хотел прессовать в капсулу и даже пробовал набивать смесью пустые скорлупки от коробочек мучника. Красиво вышло, спору нет. Только скорлупа кололась в мешке, а вычищать её было мороки на полдня.

Плюнули и стали выпекать.

Ванда, если по совести, довела дело до ума не хуже нас с Бреннером. Она замешивала тесто круче, чем на хлеб, раскатывала пластом в палец толщиной, резала на бруски с ладонь и сушила в остывающей печи всю ночь. Получался тёмный плотный батончик, тяжёлый, как хорошее мыло, с ореховым запахом.

Грызть его насухо было можно, но зубы жалко. Зато если раскрошить в кружку и залить кипятком, через минуту получалась густая каша, а если залить холодной водой и подождать четверть часа, то тоже получалась, только медленнее.

Испытания я поставил на своих. Артель из двадцати мужиков на корчёвке три дня ела только батончики и воду, и Радован вёл ведомость с такой дотошностью, что мужики над ним смеялись.

На третий день Юрек подошёл ко мне и сказал:

— Господин Мейер, вы уж не серчайте. Работать можно. Сила есть, брюхо не подводит, спим хорошо. Только по горячим щам душа воет.

— Значит, есть над чем работать — сказал я.

/Рацион «походный брусок». Вес: 190 г./

/Покрытие суточной потребности мужчины при тяжёлой нагрузке: 94%./

/Срок хранения при сухом хранении: до 11 месяцев./

Одиннадцать месяцев.

Я поглядел на эту строку и подумал про обоз, который идёт три недели по разбитым дорогам.

* * *

Первую партию провизии для армии Бреннер увёз в Острог сам, никому не сказав. Я узнал об этом, когда он вернулся через четыре дня.

— Ты чего натворил? — спросил я.

— У меня в столичном интендантстве однополчанин сидит. Я ему двадцать штук отправил с оказией и письмо написал. Своей рукой, между прочим.

— И?

— И он мне ответил.

Бреннер полез за пазуху и выложил на стол смятый лист.

Я развернул.

Почерк был скверный, торопливый, и половина слов писалась с ошибками. Но смысл я разобрал с первой строки.

«Обозный полковник Клозе из провиантского управления Западной армии сообщал, что довольствие на пробу роздано караульной роте, что рота ела его четыре дня, что жалоб на здоровье не поступало, и что он, полковник Клозе, желает знать, какое количество означенного припаса землевладелец Мейер способен поставить до конца текущего года.»

И приписка внизу, отдельной строкой, уже без всяких официальных оборотов:

«Густав, если это не враньё, я приеду сам».

Я положил письмо на стол и посмотрел в окно.

За окном, до самого горизонта, стояли мои поля.

Глава 32

К середине осени Преславица стала не узнать.

По утрам над деревней стоял дым из полутора сотен труб, потому что за три месяца мы поставили новую слободу вдоль восточной дороги, и в ней жили те, кто пришёл на фронтир этим летом. У въезда работала кузница на болотной руде Бреннера, где стучали в две наковальни. За кузницей поднимался длинный сарай с маслобойней, в котором пахло орехом от тучницы. Дальше шли сушильные печи Ванды, а за ними склады, куда свозили брусок.

Обозы уходили из Преславицы каждые три дня.

Я сидел в кабинете, который когда-то принадлежал Гулосу, и подписывал накладные. За окном моросило, в печке потрескивало, а на столе лежала стопка бумаг высотой в локоть, потому что теперь у меня было ровно две работы: агроном и писарь, и вторая занимала больше времени.

Радован ворвался без стука.

— Войцех! — он был красный и держал что-то перед собой на вытянутых руках, как держат горячий горшок. — Гонец! Верховой! В ливрее!

— И что?

— Из столицы!

Он положил на стол пакет.

Бумага была плотная, кремовая, с золотым обрезом. Сургуч красный, и в сургуче оттиснут герб, который я до сих пор видел только на монетах.

Мы оба уставились на этот пакет и какое-то время молчали.

— Ну, — сказал я. — Открывать-то будем.

Внутри лежали два листа.

Первый оказался письмом из столичной канцелярии, и написан он был так, что смысл приходилось вылущивать из каждой фразы отдельно. Империя выражала признательность землевладельцу Войцеху Мейеру за поставки походного довольствия Западной армии в количестве, отмеченном провиантским управлением как решающее. Империя отмечала, что означенное довольствие позволило снабдить войска на рубеже в срок, чего не удавалось третий год. Империя ставила в известность, что закупка увеличивается вчетверо на будущий год, и приложила к письму цифру.

Я поглядел на цифру и на всякий случай перечитал.

Второй лист был грамотой.

Короткой. Всего три строки, и от этого они прочитались сразу целиком.

Землевладельцу Войцеху Мейеру, за особые заслуги перед короной в военное время, жаловалось потомственное дворянское достоинство и титул барона Преславицкого. Надел сорок пять дробь В со всеми угодьями передавался ему и его наследникам в вечное владение, без аренды и без выкупа.

Внизу стояла подпись. Одно имя, без должностей.

Я положил грамоту на стол и сел.

— Что там? — прошептал Радован. — Войцех, у тебя лицо белое.

— Прочитай.

Он схватил лист, прочёл, дочитал до конца, начал сначала, дочитал снова.

А