Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

Это оказалось легче, чем в первый раз, потому что теперь у меня был не один узел, а два, и второй, под усадьбой, за осень налился так, что светился на всю пещеру. От него я и повёл нитку, на юго-запад, через мёртвые земли, туда, где восемь лет назад из реестра вычеркнули сорок тысяч десятин.

Якорей там не было. Зато были люди.

Дорн уехал с первым семенным обозом и увёз с собой двести пудов семян мучника, шесть бочек грибной взвеси и подробное наставление, написанное мной от руки на двенадцати страницах. Как замачивать. Как сажать гнёздами. Почему нельзя сыпать катализатор. Что делать, если росток встал на стебле.

Он писал мне потом всю зиму.

Первые письма были злые: не всходит, вымерзает, мужики не верят, местный наместник требует бумагу с печатью. Потом пошли другие. К февралю в трёх волостях под Лемарком поднялись первые поля, и Дорн написал, что видел, как баба стояла на краю такого поля и выла в голос, а её никто не утешал, потому что все стояли и молчали.

К весне мучник сажали в одиннадцати округах.

Он рос хуже, чем у меня. Медленнее, реже, с провалами. Ему не хватало живки, и грибница добирала её из последних сил, и уровень поднимался не на шесть процентов в сутки, а на четверть процента.

Но он рос.

* * *

Радован женился в декабре.

Невесту звали Ядвига, она была дочерью преславицкого бондаря и держала моего помощника в кулаке с первого дня знакомства, за что я лично был ей благодарен.

Свадьбу играли в усадьбе, потому что больше нигде не помещались. Столы поставили в зале, в столовой и в коридоре, и всё равно половина народа гуляла во дворе у костров, благо декабрь выдался сухой.

Мать плакала. Элиза, которой шёл тринадцатый год и которая считала себя взрослой дамой, весь вечер строго следила за порядком на женском конце стола. Ванда командовала кухней и трижды подряд заявила, что всё пропало, а потом вынесла третью перемену. Лука напился и рассказывал молодым про пользу отвара пижмы так подробно, что невеста краснела. Бреннер притащил бочонок чего-то настолько крепкого, что Иржи потом клялся, будто у него нога заново заболела. Гжегош пришёл с женой и четырьмя детьми, и младшая его дочь весь вечер таскала со стола пироги. Даже Казимир Корн явился с подарком, и подарок оказался приличный, а Корн весь вечер жаловался на цены и уехал последним.

А посреди всего этого сидел дед Витольд.

Его привезли из деревни на телеге, укутанного в три тулупа. К зиме он совсем сдал, путал имена, звал Ванду покойной женой и спрашивал у Стася, где тут выход.

Но в тот вечер с ним что-то случилось.

Он оглядел зал, нашёл глазами Радована в новой рубахе, поманил его пальцем и сказал совершенно ясным голосом:

— Ну наконец-то, внучек. Я уж думал, не дождусь.

Радован опустился рядом с ним на колени.

— Витольд…

— Молчи, — старик похлопал его по руке. — Я знаю, что не внук ты мне. Я, парень, не всегда путаюсь. Просто мне так спокойнее, понимаешь? У меня своих-то никого не осталось. — Он пожевал губами. — Ты первенца-то Витольдом назови, а? Хорошее имя. Благородное.

— Назову, — хрипло сказал Радован.

— Ну вот и ладно.

Дед просидел с нами до полуночи, пил разбавленное вино, помнил всех по именам, дважды рассказал историю про то, как возил меня с картошкой в город и как мы объехали очередь у ворот. Потом уснул прямо за столом, и его отнесли наверх.

Он умер в феврале, во сне. Радован назвал сына Витольдом в июне.

* * *

С Беатрис у нас всё вышло не так, как в песнях.

Она за то лето не сказала мне ни одного слова о чувствах, и я ей тоже. Мы просто работали рядом. Она приносила дичь на сотню человек, ходила по границе с дрожником, вытаскивала меня из леса, стояла у сарая, скрестив руки, когда меня привозили полумёртвым, и смотрела так, что я потом два дня не мог смотреть ей в глаза.

В ночь после свадьбы, когда гости разбрелись и во дворе догорали костры, я вышел на крыльцо и застал её там.

Она сидела на верхней ступеньке, в наброшенном тулупе, и глядела на угли.

Я сел рядом.

Долго мы молчали.

— Всё, — сказала она наконец. — Теперь ты барон.

— Угу.

— Баронам полагается жена из хорошего дома. С приданым и с гербом.

— Кто это сказал?

— Все говорят.

— Все говорили, что на моём участке ничего не вырастет, — сказал я.

Беатрис фыркнула.

Потом ещё помолчала.

— Я не умею вести дом, Войцех, — сказала она глухо, глядя в угли. — Я умею стрелять и свежевать. Я в платье последний раз ходила в двенадцать лет. Я не знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах.

— А я знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах?

— Ты научился.

— И ты научишься. Или не научишься, и мы будем принимать их вдвоём: ты с луком, я с лопатой. Тоже вариант.

Она наконец повернула ко мне лицо.

— Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?

— Понимаю, — сказал я. — Только я тебя за язык не тянул, ты сама начала. Я эту тему два года обходил стороной, потому что был должен банку две с половиной тысячи и жил в амбаре.

— Дурак ты, — сказала Беатрис.

И положила голову мне на плечо.

Больше в ту ночь мы ничего друг другу не сказали.

Обвенчались мы весной, после посевной. Мать плакала опять, Элиза несла цветы, а Корнепий, которого я на всякий случай попросил в тот день не показываться, всё равно вылез из-под земли посреди двора и распугал половину гостей.

* * *

Последний раз в том году я выехал в поле в конце ноября.

Выпал первый снег, ровный и тонкий, и мои четыреста двенадцать десятин лежали под ним белые и спокойные. Урожай был снят весь, до последней коробочки. В амбарах стояло столько муки, что Радован в своих ведомостях перешёл со счёта на пуды, а с пудов на возы.

Я доехал до дальнего клина, того самого, который оставил под пар, слез с лошади и прошёл немного пешком, проваливаясь по щиколотку.

В кармане у меня лежала горсть семян.