Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

©

— А что было потом?

— Ну, жили долго и счастливо… Торговали, возили камни и украшения, южные фрукты, северную кость и восточный нефрит. Строили города, дороги. Прадедушка так рассказывал. А ему — Учитель.

Машина мчалась по трассе, широкой и ровной, как стрела, и по обе стороны поднимались горы, расступаясь по мере того, как машина проезжала мимо. Седые вершины, припорошенные вечными снегами, переливались на солнце серебром и сталью. Низкое небо, тоже прямое и ровное, словно голубое зеркало, натянулось между ними.

Бескрайние просторы зеленой и золотистой степи тянулись от земли до неба, словно стекая с каменных склонов. Вскоре по обе стороны дороги стали появляться дома, попадаясь все чаще и чаще, и машина въехала в поселок, свернула с трассы на грунтовку и мягко затормозила возле добротного деревянного дома в два этажа с выкрашенной в бордовой калиткой и маленькой молельной ступой у входа. Отец и сын, оба высокие, черноволосые, в походных ветровках, быстро перенесли в дом рюкзаки.

— Чур, я первая купаться, — с наслаждением потянувшись после долгой дороги, женщина в зеленых брюках и черной водолазке помахала своим спутникам.

— Хорошо, мам, только нам воды оставь! — засмеялся парень и невольно закашлялся. Он всегда кашлял от смеха — напоминало о себе давнее ранение. Однако в остальном жил совершенно обыкновенной жизнью: отучился на хирурга, сначала в своей столице, потом — за границей, в Тхаде. Дожидаясь своей очереди, они с отцом вышли за двор, перебрались через невысокий деревянный забор в открытую степь, со всех сторон окруженную плавными очертаниями сизых гор.

— Август скоро закончится, — отец закинул руки за голову, глядя в низкое небо, подернутое облачной дымкой, уже не летней, но еще и не предвещающей холода. — Ты придумал, что будешь делать? Поедешь в город?

— Нет, — закинув ногу за ногу, парень сунул в рот веточку земляники. — Город не для меня. Я не хочу отсюда уезжать. Здесь моя тайга, мои горы. И вы с мамой.

— Да мы вроде не старики еще, — усмехнулся отец. — Справимся как-нибудь. Справились же, пока ты два года в Тхаде учился.

— В Тхаде хорошо, там солнце, тепло, храмы красивые, фруктов много, — задумчиво проговорил парень. — Но мне здесь лучше. Люди везде болеют, а в городе врачей и без меня достаточно. У всех опыт, квалификация, клиники свои и знакомства до самого президента. А здесь — понимаешь? Здесь тоже люди не хотят уезжать. Их само место лечит, дом. Ну и я тоже буду.

Отец кивнул. Он хорошо понимал желание сына не покидать родных мест, где все было просто, понятно, знакомо. Величественные горы словно прятали маленькие города Салхитай-Газар от внешнего мира каменной стеной. Здесь всегда был чище воздух и вкуснее — хрустальная родниковая вода. Свежая зелень изумрудной травы, густой и терпкий хвойный запах. Добрые гостеприимные соседи, с которыми так забавно было обмениваться пирогами, свежими овощами, кислыми яблоками. Платили не так, как в столице или за границей, но если не охотиться за миллионами, то относительно стоимости жизни здесь — совсем не плохо. Он хорошо знал сына: если бы не было необходимости в деньгах, он бы вообще обходился без них, забрался бы в тайгу и не знал бы ни о компьютерах с телефонами, ни о самолетах, ни о клубничном мороженом.

— А что скажет Саша?

— Бать, — юноша улыбнулся и взъерошил волосы. Мама много раз предлагала стильно подстричься, но он упрямо отрастил хвостик, как у отца, и только сбривал виски, прося парикмахера изобразить то молнию, то птицу, то силуэты гор. — Иногда я тебя боюсь. Ты говоришь или делаешь, когда я только успеваю подумать. Как раз думал тебе сказать…

— Что?

— Я хочу жениться на Саше.

— Так женитесь на здоровье, — усмехнулся отец.

— Но она из Ороса. Ты не против?

— Ну и что? Будете поддерживать международные отношения. Твоя мама, между прочим, тоже из Ороса, — сказал он и осекся, кашлянул в кулак. Она была парню не родной мамой, и сам он не был родным отцом, однако мальчик, теперь уже почти взрослый, молодой мужчина, однажды случайно назвал его батей, да так и повелось. А ее назвать мамой ему было легче: тогда ему было двенадцать, и настоящего отца он еще помнил, а вот маму — уже нет. — Как расписываться будете? Саша разве не в храме Единого Бога?

— Она принимает нашу веру, — по тонким губам сына скользнула задумчивая, мечтательная улыбка. — В городе особенно этого не показывает, но под рукавом носит четки и молится Великому небу так же, как я. Ты бы видел, как она в речку ныряет. Любой другой бы там убился, а ей хоть бы что.

— Поаккуратнее там с речками, — хмыкнул отец. — Когда планируете?

— Весной, — ответил сын, задумчиво вертя в руке землянику. — Сашка обещала помочь с ремонтом и дизайном, и у меня как раз пациенты пойдут, накоплю немного… Она хочет в букете крокусы, — он усмехнулся и покачал головой. — Говорит, что это мои цветы. Но насколько я знаю, прадедушка не видел Небесный крокус. Он просто был там, в Ча Дзаронг, когда впервые расцвело горное сердце.

— Это ведь неважно, правда? — отец подмигнул, помолчав немного. — Твой прадедушка был там, помогал. А значит, это настолько же его цветок, насколько и всех остальных. И твой тоже. Ты же сам знаешь — нельзя отнять сердце у гор, можно только отдать им свое. А мы все…

Он не договорил. Из дома на крыльцо вышла жена, встала у перил. Степной ветер тут же игриво запутался в ее длинных волосах цвета горького шоколада, взметнул лежащий на плечах красный платок с черным этническим узором. Ей недавно минуло сорок два, но она все еще выглядела молодой и красивой: то ли свежий горный воздух, то ли красота в глазах смотрящего.

— Ринат! — позвала она. — Помоги мне, пожалуйста, зажечь колонку, я боюсь.

— Иду, родная, — отец поднялся, отряхнул с удобных походных брюк приставшие травинки. Тамара уже десять лет как привыкла жить в горах, готовить еду на огне и плитках, стирать вещи в реке, удалила страницы в соцсетях, сменила каблуки и блеск на трекинговые ботинки и гигиеническую помаду — но вот газовую колонку опасалась до сих пор. Парень приподнялся на локте:

— Бать, можно я до Саши?

— Давай, — отец кинул ему ключи от машины, и парень ловко поймал брелок в воздухе. — Привози ее к нам сюда. Вечером шашлыки пожарим, а завтра, так и быть, съездим с вами до ступы.

Ринат поднялся на крыльцо, обнял за плечи Тамару, целуя каштановые завитки над