Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

брезгливо поморщился и, не отрывая взгляда от экрана, потянулся к пульту, убавляя звук. Шестьдесят два года, из них сорок — на службе Гильдии. Достаточно, чтобы видеть подобные спектакли насквозь.

Хорошо поставленное представление.

Правильные эмоции, идеальный фон, трогательная музыка. Император играет роль милосердного отца нации, дети — роль благодарных сирот. И миллионы подданных по всей Империи сейчас умильно вздыхают, глядя в свои визоры. Дешево, но эффективно. Все как всегда. Менялись императоры, менялись города и декорации, но суть оставалась прежней.

«Кто бы знал, — с холодной усмешкой размышлял он, наблюдая, как Император с идеально отрепетированной нежностью гладит по голове какого-то замухрышку, — что наш обожаемый монарх терпеть не может детей. Особенно сирот. Называет их „балластом империи“ и „генетическим мусором“ на закрытых совещаниях Совета Безопасности».

На экране Император что-то говорил пухлой, испуганной директрисе детского дома, та кланялась так низко, что рисковала упасть. Все для камер. Все для народа. Завтра все газеты Империи запестрят заголовками о небывалом милосердии и щедрости монарха.

В дверь постучали — три коротких, четких удара, пауза, еще два. Условный сигнал.

— Войдите, — произнес Каганович, не оборачиваясь.

В кабинет бесшумно, как тень, вошел Михаил Степанович Бурцев — личный помощник, человек настолько серый и незаметный, что даже в пустой комнате умудрялся сливаться с обоями. В руках он держал тонкую кожаную папку с документами.

— Христофор Наильевич, бумаги на подпись, — он положил папку на массивный дубовый стол.

Каганович нехотя оторвался от созерцания императорского фарса и взял папку.

Рутинные документы — назначения новых магистров в дальние губернии, переводы целителей между клиниками, бюджетные ассигнования на закупку новых артефактов. Он машинально подписывал бумагу за бумагой своим каллиграфическим почерком, но мысли его были далеко.

— Так, — он поднял свой тяжелый взгляд на помощника. — А в Муром информацию спустили?

— Да, Христофор Наильевич, — Бурцев коротко кивнул. — Еще неделю назад, как вы и приказывали. По защищенному каналу.

— И как там отреагировали?

— В шоке, разумеется, — помощник едва заметно поправил свои старомодные очки в роговой оправе. — Но мы передали четкие инструкции — вести себя как ни в чем не бывало. Никакой паники, никаких резких движений. Ждать.

Каганович откинулся в своем массивном кресле, барабаня кончиками холеных пальцев по резному подлокотнику из черного дерева.

— Кто там сейчас главврач?

— Кобрук Анна Витальевна, — без запинки ответил Бурцев. — Мастер-целитель. Опытный администратор, двадцать лет в должности. Она посвятила в информацию двух своих ключевых заведующих отделениями. Хирургии.

Лицо Кагановича мгновенно потемнело. Он резко подался вперед, и его до этого расслабленная поза сменилась позой хищника, готового к прыжку. Бурцев невольно отступил на шаг.

— Что⁈ — рявкнул Магистр, и его голос, до этого спокойный, наполнился сталью. — Я же ясно сказал — минимум людей должно знать! Минимум! Один человек!

— Так было необходимо, Христофор Наильевич, — помощник нервно сглотнул, но выдержал тяжелый взгляд начальника. — Кобрук заверила, что оба — абсолютно надежные люди, проверенные годами. Без их помощи она не смогла бы обеспечить должный уровень… охраны.

Каганович медленно поднялся из кресла. Несмотря на возраст, двигался он с плавной, хищной грацией. Подошел к панорамному окну.

— Михаил Степанович, — его голос стал тихим, почти вкрадчивым, что было гораздо страшнее крика. — Чем больше людей посвящено в тайну, тем менее надежным становится все предприятие. Это аксиома. А нам категорически нельзя, чтобы эта информация всплыла раньше времени.

— Я понимаю, но тогда… — начал было Бурцев.

— И не рассказать ей тоже было нельзя, — перебил Каганович, резко разворачиваясь к помощнику. — Я знаю. Нужно, чтобы объект контролировали и прикрывали. Ты же знаешь этих провинциальных выскочек. Особенно сейчас, когда над этим несчастным Муромом сгущается слишком много туч.

Глава 14

Комната отдыха хирургического отделения больше напоминала чулан, в который наспех запихнули старый, продавленный дерматиновый диван, шаткое кресло и вечно урчащую кофеварку.

Но после трех сложнейших операций подряд даже этот тесный, пропахший кофе закуток казался настоящим раем. Я рухнул на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет и требует отдыха.

Артем устроился в кресле напротив, вытянув длинные ноги. Шаповалов, отказавшись садиться, прислонился к стене у дверного косяка, задумчиво потирая переносицу.

Некоторое время мы молчали, слушая лишь мерное гудение кофеварки и пытаясь переварить события последних, бесконечных часов.

— Знаешь, Илья, — наконец подал голос Артем, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло и устало. — Я все прокручиваю в голове операцию Яны. Спленэктомия. Семь минут. В условиях практически нулевой видимости и массивной кровопотери. Я не понимаю, как ты нашел ножку селезенки. Наощупь, вслепую.

Он медленно покачал головой, глядя на меня с искренним, профессиональным недоумением.

— Это не просто «хорошие навыки». Это какой-то совершенно другой уровень пространственного мышления. Анатомический атлас в голове, который работает в трехмерном режиме. Откуда это у тебя?

«Из прошлой жизни, приятель, где не было „Сонара“, а были только руки, знания и сотни вскрытых животов», — пронеслась в голове мысль.

— Повезло с учителями во время практики, — сказал я вслух. — Нас заставляли препарировать на трупах до тех пор, пока топография органов не начинала сниться по ночам. Плюс много читал.

— И гениальный фамильяр! — тут же встрял у меня в голове Фырк. — Про фамильяра-то забыл! Я же тебе подсвечивал, куда зажим ставить! Вся слава тебе, а я тут в тени, понимаешь ли!

— Дело даже не в руках, — вмешался Шаповалов. Он отлепился от стены и подошел к столу, наливая себе чашку черного, как нефть, кофе. — Руки можно натренировать. А вот голову — нет. Я про Ашота. Про артерию Адамкевича.

Он сделал глоток и посмотрел на меня уже без тени сарказма.

— Понимаешь, в чем проблема… Мы все попали в ловушку очевидного. Черепно-мозговая травма, судороги — наш мозг тут же пошел по ложному следу: отек, повторная гематома, инфекция. Это называется туннельное мышление, профессиональная деформация. Мы лечили голову. А ты… ты сумел отбросить очевидное и посмотреть на всю систему целиком. Связать несвязуемое: сломанное ребро и эпилептический статус. Чтобы построить такую цепочку, нужен не просто опыт. Нужно совершенно иное качество мышления. Аналитическое, а не шаблонное.

Искренность в его голосе была абсолютной, неподдельной. Без тени сарказма, без привычной язвительности. Он говорил прямо, как мужчина говорит с мужчиной, признавая его превосходство.

И знаете