Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Дмитриев. Зауряд-врач. Хирург?

— Хирург.

— Хорошо. — Он отложил бумагу. — Настоящий хирург, не фельдшер. Знаете, доктор, я вас никуда определять не стану, за меня уже все определили.

— Это как понимать?

— А так. — Он потер глаза ладонью. — Тут, в плавнях, ниже по реке, к самому устью, стоит Сводный Прибрежный отряд. Сидят на отшибе, к ним и в сухую пору не скоро доберешься, а сейчас и подавно. Так вот, у них врач погиб. Один был на весь отряд, а теперь его нет. Дней пять как. Туда вам и дорога, доктор. Считайте, что вы вызвались добровольцем.

Я молчал. Он понял молчание правильно.

— Да, — произнес он. — Никто туда не захочет. Но людей у меня нет. Вообще нет. А там тысяча человек осталась без всякой помощи. Вы хирург, вы при Кресте, вы стоите тут передо мной. Кого мне еще послать? Санитара из деревни?

Ну что сказать. В принципе, логика есть.

— Когда ехать? — спросил я.

— Сегодня же. С припасами пойдет подвода, к вечеру будете на месте. — Он впервые посмотрел на меня по-человечески. — Берегите себя, доктор. Там не фронт даже. Там хуже.

Подводу с припасами я ждал недолго. Солдат-возница, молодой, рябой, в шинели, стоявшей на нем колом от грязи, кинул мои вещи поверх ящиков, буркнул, что пора ехать, пока светло.

Тяньчжуантай остался за спиной, и местность сразу пошла дикая. Сначала тянулись поля, пустые, черные, в кочках мерзлой стерни, потом и поля сошли на нет, и началось другое. Лиманы. Протоки. Земля, на которой не понять, земля это или уже вода под тонкой коркой. А по сторонам дороги встал гаолян — разновидность сорго. Китайская кукуруза. Точнее, он отдаленно похож на кукурузу. Кукуруза-монстр. Чудовище из сказки.

Я такого прежде не видел. Стена в два, а то и в три человеческих роста, серо-желтая, сухая, и тянется она без конца с обеих сторон, и дорога идет между двух этих стен, как по дну ущелья. Стебли толстые, узловатые, вроде бамбука, и держатся за землю мертво. Ветер ходил по этим зарослям, и сухие листья терлись друг о друга. Стоял непрерывный треск и шорох, тихий, сухой, въедливый. Я слушал его час, другой, и начинал понимать, что свихнуться тут запросто.

Возница, в отличии от прошлого молчуна, оказался говорлив. Только говорил он такое, что лучше б молчал.

— Вы, ваше благородие, в Прибрежный отряд, что ли? — спросил он.

— Туда.

— Ну. — Он помолчал. — Гиблое место. Там все плохо. Постоянные бои. Перестрелки. Япошка даже с моря бьет, с лодки. Канонерка. Подойдет ближе к берегу, как стемнеет, и кладет по позициям. Большой корабль не дойдет, мелко, а она может. Наша артиллерия до нее не добивает. А спрятаться некуда, земля жидкая, окоп толком не выроешь. Так и сидят. Которые с ума посходили уже. Один, сказывали, ночью встал да в камыш ушел, к японцу. И не вернулся. Плохо там. Холодно, сыро… Люди гниют заживо, ноги мокрые завсегда, портянку не просушить.

— Ты там часто бываешь?

— Бог милует… Я на позициях надолго не задерживаюсь, припас свалю и назад. Дальше уж они сами. — Он перекрестился, не выпуская вожжей. — Туда, ваше благородие, ездить никто не охотник. Оно и по дороге может случиться что угодно.

Я не ответил. А что тут ответишь.

Ехали еще долго. Свет за камышом начал садиться, серое небо потемнело, и треск гаоляна в сумерках сделался громче, или мне так показалось. Версты три или четыре от позиций потянуло новым запахом. Соль, йод, гниющие водоросли. Море. Где-то впереди, за камышом, лежал залив.

К позициям подъехали почти в темноте.

Сперва я их и не разглядел. Возница придержал лошадь, кто-то окликнул нас из темноты, возница отозвался паролем, и только тогда я понял, что мы уже на месте. Никаких укреплений, какими я их себе рисовал, не было. Земля тут не давала толком рыть. Копнешь на метр или даже меньше, и яма набирается соленой воды. Черной, ледяной. Поэтому позиции скорее не врыли в землю, а насыпали поверх нее. Валы из мешков с песком, из комьев мерзлой глины, из туго связанных снопов камыша и гаоляна. За этими валами, в неглубоких канавах, и сидели люди.

Землянки торчали полукруглыми горбами. Неглубокая яма, накат из тонких жердей, сверху гаолян, сверху глина. Я заглянул в одну, мимо которой вел меня солдат. Внутри полумрак, с потолка капает. Огня почти нигде не было. Кое-где в жестяных ведрах тлели пучки сырой травы и давали не тепло, а едкий дым, от которого слезились глаза. Топить было нечем. Весь сухой камыш, всю солому, все, что горит, давно содрали и пожгли.

Версты за две позади чернели остовы китайских деревень. Я разглядел их в последних отблесках. Фанзы стояли голые, без крыш, саманные стены осыпались, и не было в этих деревнях ни души. Все, что могло гореть, оттуда уже унесли.

А впереди, за валами, стоял он. Гаолян. Та самая стена, между которой я ехал полдня, только теперь она была не сбоку, а спереди, и за ней, в темноте, сидел японец. Возница врал не во всем, понял я. Тут и вправду было от чего сойти с ума. Не видать ничего. Сотня шагов голой вытоптанной грязи, потом колья с провисшей ржавой проволокой, кое-где ушедшие в жижу, потом деревянные рогатки, а за ними чаща, живая, шуршащая, и может быть в ней где-то в пятистах шагах прятались люди, которые тебя убьют. И ты их не увидишь. Враг тут был не человек в окопе напротив. Враг тут сам этот шуршащий лес.

Справа, в темноте, тяжело ворочалось море. Я его не видел, только слышал, как оно бьет по отмели, и чувствовал тот самый запах. Возница сказал, что днем, в отлив, вода уходит далеко, и обнажается черная гладкая грязь на версты, и по ней опасно идти, засосет.

Солдат показал мне перевязочный пункт. Землянка побольше прочих, накрытая гаоляном, над входом висел фонарь под жестяным колпаком (правда, не горел). Я откинул полог и вошел.

Внутри человек в фельдшерской куртке мотал бинт. Немолодой, лет за пятьдесят, худой до того, что скулы торчали, и щеки ввалились, и кожа на лице висела складками, как на человеке, который сильно и быстро похудел. Глаза у него были тусклые,