Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Пока в доме накрывали и гладили скатерти, я поднялся к себе, достал листок и подбил наконец счёт, который всё откладывал.

Выходило вот что. От вдовьего задатка в полсотни за месяц утекло на дело двенадцать с полтиной. Серебрянику за измеритель, мастеру за трубки, Лемке за эфир и склянки. Нынешние десять от аптекарских больных дыру подлатали, и в шкатулке у меня лежало сорок семь рублей с полтиной. А Скопину к восьмому числу надлежало принести двести тридцать три.

Цифры глядели на меня с листка холодно и прямо. Даже со вторыми вдовьими пятьюдесятью выходило меньше сотни. Жалованье штатное ждать не раньше зимы, трубочное дело развернётся позже.

Дыра в сто тридцать рублей, и заткнуть её к сроку было нечем.

Тут же, будто мысли прочитав, в дверь поскрёбся слуга и подал записку. Скопин извещал сухим канцелярским слогом. Передал, что особа, коей я оказываю известные услуги, назначает следующую встречу на этой неделе, о дне и часе сообщат дополнительно.

Хорошо, что не на следующей. Я перечитал дважды и вспомнил, что восьмое число вот-вот наступит.

Стало быть, есть риск, что вторые пятьдесят рублей придут, когда срок по шпаге уже выйдет. Я сложил записку, сунул её под чернильницу и некоторое время сидел, глядя в стену. Потом запретил себе думать об этом до завтра. Нынче вечером у меня было дело, которое требовало ясной головы, и дело это стоило дороже денег.

К вечеру дом Бутурлиных стоял на ушах.

Мы ждали Робека.

С полудня печь на поварне чадила, не желая разгораться на сырых дровах, гусь не желал румяниться, Матрёна воевала с девками, и через весь этот дым величаво плыла Дарья Гавриловна, поспевая всюду разом. Барон трижды переодевался, гонял лакея за серебром и порывался проверить наливку, годна ли для гостя. Наливку я перехватил у него из-под руки лично.

— Пётр Кузьмич, вам нельзя.

— Да я для пробы!

— Вот господин Робек приедет, он вам и запишет пробу. В скорбный лист.

Барон обозвал меня душегубом и удалился поправлять шейный платок.

Робек приехал в сумерках. К встрече он принарядился. Всё же в больнице он носил чуть более скромные одежды. Однако в передней он держался так, будто зашёл в очередную свою палату, а вовсе не в дворянский дом. Оглядел, кивнул своим мыслям и молча вручил лакею шинель.

За столом повисло напряжение. Барон Бутурлин ждал совершенно другого гостя. Почтительного лекаря при знатном доме. А получил человека, который не лебезил, ел мало, пил ещё меньше и на все хозяйские рассказы о турецких походах кивал коротко, как кивают больному, когда тот отвлекает от осмотра.

Могу понять, почему между этими людьми имеется напряжение. Бутурлин — дворянин, а вот Робек таковым не является. Однако даже при этом имеет достаточно связей и власти, возможно, даже больше, чем Пётр Кузьмич.

Я сидел меж ними и думал об одном: если возникнет ссора, разнимать их придётся мне.

И грянуло как раз тогда, когда подали гуся.

— … а под Очаковом, помню, свалила меня лихорадка, — барон разошёлся, махнул рукой с вилкой. — Так полковой лекарь, дай бог ему здоровья, три дня кряду кровь мне пускал. Тем и спас! Старая школа, Михаил Михайлович, против неё не попрёшь!

— Спас вас молодой организм, — ровно сказал Робек, не поднимая глаз от тарелки. — Кровь при злой горячке пускали до вас и будут пускать после, я и сам весь век пускал, дело известное. Только вот что я вам скажу: с тех пор как ваш домашний лекарь завёлся у меня в больнице и стал ланцеты придерживать, покойников в моих палатах поубавилось. Мне бы, старику, спорить с ним, а я вместо того подсчёт начал вести… И пока получается, что ланцет проигрывает методикам Михаила Алексеевича. Хотя это ещё нужно сто раз перепроверить. Но мне его мысли нравятся.

Робеку, может, мысли мои и нравятся, но Бутурлин всё явно воспринял не в том ключе.

За столом сделалось тихо. Барон медленно багровел, и я увидел, как на виске у него, впервые за несколько дней, снова толкнулась знакомая жила.

— То есть как это… — он отложил вилку. — Вы что же, сударь, хотите сказать, что меня дурак лечил?

— Я хочу сказать, что наука меняется и будет меняться, — Робек наконец поднял глаза. — Зачем же вы переиначиваете мои слова?

А вот это и хорошо, и плохо одновременно. Вижу, что Робек мыслит близко к тому, как мыслю я. Всё равно мнение его насчёт местной медицины резко не изменить, но я всё же смог чуть до него достучаться. Мышление у него больно гибкое оказалось.

Вот только мне теперь нужно срочно вмешаться в их разговор. Иначе быть беде.

Я отхлебнул квасу, чтобы выиграть себе пару секунд на подготовку.

— Пётр Кузьмич, — взял слово я. — Михаил Михайлович. Дозвольте, я вас помирю, благо оба вы правы. В походе, на молодом полнокровии, при злой горячке кровь пустить порой и впрямь спасение, старая школа не на пустом месте стоит. А в поздних летах то же самое уже и вред пойти может. Всё дело в мере и в том, кому пускать и когда.

Робек хмыкнул. Барон побурчал, но жила на виске улеглась.

Вечер спасён. И это к лучшему.

А дальше случилось то, ради чего я всё это затевал. Робек, отодвинув тарелку, заговорил о трубке сам.

— Я, господин Бутурлин, человек недоверчивый, — сказал он. — Меня казёнными восторгами не возьмёшь, я их за жизнь наслушался. И когда ваш домашний лекарь сунул мне свою деревяшку, я, признаться, думал похмыкать и вернуть, — он достал из кармана сюртука буковую трубку. — А нынче я с ней хожу и вам скажу вот что. Я за эту неделю у двоих больных нашёл то, чего ухом не слыхал и не услышал бы. У одного водянка в груди стоит справа. А слева чисто! Стало быть, колоть надобно справа, а не гадать. У другого сердце с перебоем, какой пальцами на жиле не поймаешь. Тридцать лет я слушал больных ухом. И сейчас начал понимать, что на самом деле эти тридцать лет я слушал вполуха.

Барон взял трубку, повертел, посмотрел в раструб на свечу.

— Дудка дудкой, — сказал он с сомнением. —