Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— Ухо надобно и неделя привычки, — Робек забрал трубку обратно, и я отметил, как по-хозяйски он это сделал. Будто уже свыкся с ней. — Талант тут в другом, как оказалось. Додуматься надо до этого было! Оказалось-то всё очень просто. Но никто ж не догадался! Пока не появился в моей больнице господин Салтыков.

— Ну, коли так, — барон отставил чарку. — Говорите прямо, Михаил Михайлович. Кладёте вы своё имя рядом с этой дудкой? Ежели да, то я кладу деньги. Мастерская, дюжины, сотни, как Михайло расписал. Ежели нет, то и разговору конец, и допьём наливку просто как добрые люди.

Робек ответил не сразу. Он поглядел на трубку, потом на меня, потом на барона. Понятное дело. Молчит, потому что выучен иначе. Но лишь через этого человека может пойти первая трещина в старой школе.

Недавно майор Бессонов сказал, что сведёт меня с покровителем из военной академии. С важным лекарем, но пока что об этом ничего не слышно. И неизвестно ещё, удастся ли ему это сделать.

Поэтому пока что надежда только на Робека.

— Кладу, — сказал он наконец. — Но с уговором. Первое: дело вести по науке. Объяснять нужно грамотно, что мы создаём. Никаких чудодейственных дудок, никаких зазывал. Второе: первые две дюжины идут в лекарни даром, в Мариинскую и в военный госпиталь, и по ним считаем пользу на бумаге. И третье: ежели хоть раз узнаю, что вещью торгуют, как ярмарочным зельем, моё имя с неё слетает в тот же день. Таковы мои условия, господа. Не понравятся — не обижусь.

Барон напрягся. Две дюжины даром — это по его счёту были выброшенные деньги.

— Круто солите, господин Робек… Даром, стало быть, две дюжины… — и тут барон неожиданно рассмеялся. — А ведь люблю я такое! — объявил он. — Люблю, когда человек за своё имя торгуется, а не за карман. Ну, быть по-вашему. Даром так даром. Значит, скрепим договор!

Дальше вечер покатился гладко. Барон рассказывал про Очаков, а Робек, оттаяв, про Камчатку, и оба сошлись на том, что нынешняя молодёжь пороху не нюхала, при этом оба косились на меня с одинаковым стариковским ехидством. Я поддакивал и следил только, чтобы баронова чарка наполнялась реже, чем ему хотелось.

Когда Робек уехал, Пётр Кузьмич подошёл ко мне и дружески хлопнул по плечу.

— А ведь славный вечер вышел, Михайло. Славный. Дело у нас с тобой теперь настоящее. Ну, ступай спать, лекарь. Заслужил.

Превосходно! Пока всё идёт строго по моему плану. Нынче за столом сошлись деньги, имя и наука.

Главное, не дать никому сунуть мне палку в колесо…

Однако… Палку сунули уже наутро.

Я вышел со двора рано. День предстоял тугой, расписанный по часам, поэтому шагал скоро, прикидывая на ходу, с чего начать. Додумать мне не дали.

— Вот он! — грянуло через улицу. — Он самый и есть!

От угла наперерез мне двигался человек. Мастеровой, крепкий, в фартуке поверх армяка, с лицом красным и решительным, а за ним поспешали ещё двое, и у одного через плечо висел бритвенный ремень.

Цирюльники. Но не из нашей Мариинской.

Первый тут же подлетел ко мне и уставился, как на вора.

— Вы, стало быть, тот лекарь? Салтыков? Который через Фролку нашего брата уксусной науке учит?

Прохожие уже замедляли шаг, оборачивались. Дворник у соседних ворот опёрся на метлу поудобнее, готовясь глядеть представление.

— Я Салтыков. Говори толком, — повысил голос я. — Что стряслось?

— Что стряслось⁈ — он набрал полную грудь воздуху. — А то стряслось, барин, что посетитель мой из-за вас пострадал!

Глава 23

Стоило ожидать, что новая наука обязательно ударится о какую-нибудь преграду. Больше всего я готовился к самой очевидной из преград: к вере в старые устои.

Но тут оказалось всё в точности до наоборот. Нашлись умники, которые мои советы приняли чересчур быстро, так плюс ко всему ещё и воспользовались ими совершенно неправильно.

Никогда не устану мысленно повторять: «Заставь дурака Богу молиться…»

Эта пословица всё время себя оправдывает.

— Веди к пострадавшему, — велел я.

Цирюльник моргнул. Он готовился к брани, к барскому гневу, может, к тому, что я стану вырываться и звать представителей закона. Но к такому он готов не был.

— Чего?.. — замялся цирюльник.

— К пострадавшему веди, говорю. Я лекарь. Прежде чем виноватого искать, надобно больного поглядеть. Или тебе орать на улице милее, чем посетителя своего спасать?

Время ещё есть. Думаю, успею я с этим делом разобраться до начала своего рабочего дня.

Толпа вокруг одобрительно загудела, и цирюльник разом сбавил тон. Идти оказалось недалеко, за два двора. Там и располагалась цирюльня. На лавке у окна сидел страдалец. Молодой приказчик держался за шею и стонал так, что слышно его было, надо думать, на другом берегу Невы.

— Так-с, ну давайте глянем, что тут у нас… — пробормотал я больше для себя и приступил к осмотру.

Отвёл его руку и поглядел. Вдоль всей шеи, от уха до ворота, шла багровая, вздувшаяся полоса, кожа на ней лоснилась и горела. Поверх старого бритвенного пореза краснота стояла злее всего, и сам порез вместо того, чтоб затянуться, мокнул и сочился.

Интересно… Издалека показалось, будто аллергия какая-то. А нет! Дело в другом. И в каком-то смысле я действительно повинен в произошедшем.

Надо теперь заранее составлять подробный рассказ о том, как пользоваться моими методами. Хотя и это не поможет. Всё равно народ будет передавать из уст в уста — и всё переврут!

— Рассказывай, — велел я цирюльнику. — Только по порядку. Что делал и чем?

— Дак по науке же вашей! — он всплеснул руками. — Фролка сказывал, вы велите противу гнили уксусом всё мыть. Я и завёл такую привычку. Побрил его чисто, порезал малость, ну… С кем не бывает? И для чистоты, чтоб гниль не села, уксусом ему всю шею и протёр. Самым крепким, какой у квасника нашёл, неразведённым! А на порез тряпицу в уксусе намочил да примотал на всю ночь, чтоб уж наверняка…

— На всю ночь, — повторил я. — Крепким. Неразведённым.

Ох… Аж захотелось по лбу дать. И себе, и ему разом. Но что ж тут поделаешь? Не понимает человек, вот и допускает ошибки. И