Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Вот только спасти нас — не спасёт. Слишком хлипкая. А тарабанят в дверь сильно.

И вряд ли это сапожник ломится в собственный дом.

Глава 24

Тарабанили так, что дверь ходила в косяке. Аркашка сделался белее собственной щетины и вжался в угол, беззвучно шевеля губами. Видимо, молится. Всё же довели человека. Хотя… Какой уж там? Сам себя довёл!

Я приложил палец к губам, шагнул к двери и глянул в щель меж досок.

На пороге стоял давешний мальчишка с Мещанской, у которого я информацию за пятак приобрёл. А за ним, занеся кулак для нового удара, покачивался мужик в рваном армяке, взмыленный, с сизым носом. Выглядит так, будто с утра уже хорошенько принял на грудь, а теперь думает, где бы ещё можно добрать.

Двое. Но эти явно наёмниками наших общих врагов не являются. Но точно с ними связаны.

Я выдохнул, отодвинул щеколду и распахнул дверь им навстречу. Расчёт был прост: кто ждёт запертую дверь, того распахнутая сбивает с мысли.

Сбила — не то слово. Мужик так и застыл с занесённым кулаком. Моргая всё пытался осмотреть мою одежду и моё лицо. Уже понял, что я из дворян, но никак не мог поверить, что боярин мог оказаться в таком месте.

— Ты кто таков? — спросил я прежде, чем он собрал мысли обратно. — И почто ломишься в чужую дверь как к себе в кабак?

— Дак это… — мужик опустил кулак и заскрёб в затылке. — Мне бы писаря. Аркадь Венедитыча. Дело у меня.

Он еле выговаривал слова. Приходилось изрядно напрягать слух, чтобы понять, чего он там бормочет.

— И вообще, тебе-то какое дело, зачем я тут и для чего? — он попытался набычиться, но вышло слабо. Опьянённый мозг работал дурно.

— А на то, что я лекарь и человек этот, — я указал взглядом на Выжигина, — у меня под присмотром, — я шагнул через порог, и мужик попятился. — Горячка у него. Гнилая. Третий день горит, бредит, нынче пятна пошли. Я затем и пришёл. Хочешь поглядеть — заходи! Только упреждаю: зараза эта липучая, через дыхание идёт. Мне-то что, я привычный, а ты дня через три сляжешь, и тебя уже никакой лекарь не поможет. Беда с тобой приключится.

Слово «зараза» сработало у меня на глазах лучше всякого пистолета. Мужика качнуло назад на целый шаг, он прикрыл рот грязной пятернёй и глянул на дверь конуры с ужасом.

— Так это… — забормотал он из-под ладони. — Мне господа гривенник дали… Велели поглядеть, дома ли писарь, да сообщить им обо всём к вечеру. У кабака ведь его ждать будут…

Вот и вся загадка. Тёртые не хотели днём соваться сами и наняли первого пьяницу за гривенник. А мальчишка, надо думать, подрядился дорогу показать. Он и стоял теперь позади, переминаясь и пряча глаза.

— Скажешь им так, — проговорил я медленно, чтобы улеглось в хмельной голове. — Дома писарь. Лежит в горячке, весь в пятнах, никуда не ходит и не уйдёт, потому как ходить не может. Лекарь был, сказал: до конца недели либо оклемается, либо приберёт его Бог. Всё запомнил? Повтори.

— Дома… в горячке… в пятнах… — мужик пятился по двору, крестясь на каждом слове. — Ходить не может…

— И вот что ещё… — я поймал его взгляд. — Рожу твою я запомнил. Соврёшь им хоть слово поверх моего, переиначишь — тебя в любом кабаке сыщу. Я, братец, лекарь, мне и полицейская часть знакома, и мертвецкая тоже. Понимай как знаешь. А теперь ступай!

Мужика сдуло. Мальчишка сунулся было следом, но я придержал его за плечо, вложил в ладонь пятак и наклонился к самому уху.

— А ты меня не видал, писаря не знаешь и дорогу сюда забыл. Насовсем. Понял?

Мальчишка кивнул так, что чуть голова не отлетела, и сгинул вслед за пьяницей. Больше я его не встречал.

Я вернулся в конуру и затворил дверь. Аркашка глядел на меня из угла во все глаза.

— Это ж… это ж ты их что, словами? — выговорил он сипло.

— Словами, Аркадий Венедиктович, словами. Самое лучшее моё оружие, — хмыкнул я и снова сел на топчан. — Слушай теперь. К вечеру они узнают, что ты лежишь тут в горячке и никуда не денешься. Стало быть, до ночи сюда не сунутся. Куда спешить к помирающему? А тебя тут к ночи уже не будет. Так что давай, собирайся. Есть у меня для тебя место, где тебя ни одна сволочь искать не станет.

— Это где ж такое? — удивился он.

— В лихорадочной палате!

Аркашка аж поперхнулся.

— Ты… ты чего удумал? Я же здоровый! — воскликнул он.

— Вот и полежишь денёк здоровым среди хворых, — я поднялся. — Место надёжнее не выдумаешь. В лихорадочную чужой человек по своей воле не сунется, заразы боятся пуще ножа. А ты полежишь под казённым одеялом, поешь казённых щей, и до завтрашнего вечера тебя в целом городе не сыщет никто.

— А если подхвачу что? Как мне тогда быть? — взвыл он.

— Подхватишь — вытащу. Куда ж ты от меня денешься? Буду лечить. Но за всё «добро», что ты для меня сделал, уж как-нибудь потерпишь. Ничего страшного с тобой не случится. Собирайся, говорю! — велел я. — Да, и вот ещё что. Ты давеча начал про здоровье того господина, которому я в лицо плюнул. Что там с ним? Договаривай.

Аркашка, уже увязывавший свой тощий узелок, обернулся.

— А, вон ты про что… Так грудью он скорбный, Михайло. Сердцем, говорят. Неужто ты уже всё забыл? Хотя… Учитывая, в каком состоянии ты был в тот вечер, зря я этим вопросом задаюсь. Ты ведь тогда в рожу ему плюнул да закричал, мол, подстроено всё! И его аж перекосило. Побагровел, за грудь схватился, воздух ртом ловит как рыба. Поручик ему из склянки что-то под нос совал. Водой отпаивали. Я уж думал, тут ему и конец. Но ничего. Отдышался кое-как. А после, сказывают, лютовал, что тебя со свету сживёт. Оно ведь, Михайло, может, и не в деньгах вовсе дело. Ты ж его, почитай, чуть на тот свет не спровадил тем плевком.

Я слушал и укладывал каждое слово.

Видимо, речь о той же болезни, которую лекарь на своём веку