Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Тучный, злой, старый игрок с грудной жабой, которого один мой плевок едва не убил на месте… Вот, стало быть, какая карта лежала в этой колоде козырем. И вот отчего он так люто хотел моей шкуры.

В прошлой жизни я бы сказал, что иду на переговоры с человеком, у которого нестабильная стенокардия. В этой я сказал себе проще: иду к больному. А больного я не боялся ещё ни разу в жизни.

* * *

В Мариинскую мы добирались порознь, старались перемещаться задами, через закоулки. Аркашку я провёл через чёрный ход и в лихорадочной палате сдал с рук на руки Никитину, а затем отозвал того в угол.

И принялся лгать. Не хотелось мне вешать коллеге лапшу на уши, но деваться некуда.

— Алексей Степанович, нужна ваша помощь, и спрашивать лишнего не надо. Вот больной. Горячка у него сомнительная, может, есть, может, нет, подержим до завтра для верности. Запишите его в скорбный лист рабом божьим Аркадием. Без фамилии. Память ему отшибло, страдальцу эдакому. И если кто чужой станет про него спрашивать, кто бы ни был, сперва скажите мне. Мой это пациент, понятно?

Никитин поглядел на меня, на трясущегося Аркашку, снова на меня. Глаза у него сделались круглые, но вопросов, спасибо ему, не последовало.

— Понял, Михаил Алексеевич. Раб божий Аркадий. Положу с краю, подальше от нашего Фрола. Тот слишком уж болтлив.

Золотой человек! Аркашку стонущего уложили с краю под серое одеяло, и он тут же натянул его до самых глаз, откуда продолжал следить за мной с видом утопающего. Бормотал что-то себе под нос, возмущался, что тут он точно подхватит болезнь.

Но сделать ничего не мог. Никуда он уже отсюда не выйдет без моего ведома.

Вот только одно меня царапало: попадись эта койка на глаза Штоссу — вопросов будет на три доноса вперёд. Оставалось надеяться, что до завтрашнего вечера Иван Георгиевич по лихорадочной гулять не станет. Он сюда и в добрые дни не заглядывал. Если он впервые за долгое время решит сунуться сюда именно сегодня… Что ж! Выходит, везения меня лишили подчистую.

С тем я и отправился домой.

Готовился обстоятельно. Мысленно говорил себе продумывать всё наперёд, так, как я обычно делал перед хирургическим вмешательством. Ведь исход и там, и тут один — второго шанса уже не будет. Попытка всего одна.

Склянку с эфиром, притёртую, обёрнутую в тряпицу, я уложил во внутренний карман, слева, где её удобно взять правой рукой. Платок, широкий и плотный, туда же. Пробку расшатал заранее, чтобы шла с одного усилия.

Рвотный камень, растёртый в мелкий порошок, пересыпал в бумажку и заложил в обшлаг рукава. И перепроверил, посмотрел, как он высыпается одним движением кисти. Идеально.

Пузырёк гофманских капель, законное лекарское снадобье, каким никого не удивишь, встал в правый карман. Посмотрим, пригодится ли мне весь этот набор или нет.

Стоит ещё учитывать, что ждёт меня там сердечник. Обыгрывали нас два человека в тот вечер, но что-то мне подсказывает, что дворянином был только один из них. Второй, видать, его помощник.

Ну, это уже не имеет значения. Главное, чтобы все, кто к этому причастен, навсегда забыли меня. Не с помощью химии, а с помощью урока, который я преподам.

Таков мой план. Авантюрный, рискованный, но единственный.

Дольше всего я просидел над тем, чего в карман не положишь: над порядком ходов. Сперва слова и только слова. Речь — вот что важно! И на словах я сильнее их всех вместе взятых.

Также нужно обдумать детали.

Оружие достаю последним, только после того, как его достанут они. Аркашка говорит один раз и по команде. И последнее, самое трудное. Что бы ни началось, помнить, что напротив меня сидит больной человек и что его болезнь в этой партии играет на моей стороне, если я не дам гневу и спешке разыграть её раньше времени.

План на бумаге всегда глаже, чем в трактире. Это я тоже помнил. Оттого и укладывал каждую мелочь так, чтобы руки знали своё дело даже тогда, когда голове станет не до них.

Гришу я нашёл на кухне и отвёл в сени.

— Слушай и не переспрашивай. Я нынче вечером ухожу по делу. Коли к полуночи не вернусь, разбудишь Петра Кузьмича и отдашь ему письмо, оно у меня в столе, под чернильницей. Сам за мной не ходи, дворню не собирай. Понял?

Гриша побледнел, но всё же кивнул. Хороший знак. Человек, который научился не переспрашивать, дороже иного помощника.

В полдень следующего дня я забрал Аркашку из лихорадочной. Выглядел он после ночи среди горячечных так, будто и в самом деле чем-то болен. Убедительно. Сойдёт для нашего похода в трактир! Гляжу на него и думаю: хоть сейчас в скорбный лист его записывай! Оно и к лучшему.

По дороге я гонял с ним наш короткий урок.

— Говоришь, когда я спрошу. Молчишь всё остальное время. Что бы ни началось, из-за моей спины не выходишь и к двери не бежишь. Побежишь, и тебя сразу же поймают. И сделают хуже, чем мне. Понял?

— Да понял я, понял… — Аркашка семенил рядом, вжимая голову в плечи. — Ты только это… Михайло… Ты хоть скажи, чем воевать станешь. Их же там четверо, и все почти крепкие, а у нас что?

— А у нас наука, Аркадий Венедиктович, — я поправил склянку в кармане. — И вера в неё. У тебя вера есть?

— Откуда…

— Вот и не надо. За двоих уверую, — усмехнулся я. — А пока не думай об этом. Будем надеяться, что отболтаемся. Языком решим проблему.

А уж если языком не выйдет…

Что ж. Придётся выпустить все козыри.

* * *

До Васильевского мы добирались на ялике, через седую вечернюю Неву.

Дома, в двадцать первом веке, я бы просто перешёл Неву по залитому огнями Дворцовому мосту, но сейчас на его месте чернела лишь пустота. Первый постоянный мост в этом городе построят только через полвека. Единственная деревянная Исаакиевская переправа на плашкоутах осталась далеко в стороне.

Плашкоуты — что-то вроде деревянных барж или грузовых лодок.

Да и эта переправа на ночь разводилась для пропуска судов, а зимой и вовсе разбиралась.

Так что теперь моим единственным билетом на Васильевский остров был этот хлипкий ялик, скрипящий в темноте.

Аркашка всю дорогу