Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Тот самый лекарь, которого он пять минут назад обещал прибить.

Признаться, такой выбор в мои планы не входил.

Но я знаю, что нужно делать.

Глава 25

— Всем стоять, где стоите! — прокричал я. — Представьте, какое вышло совпадение! Лекарем тут являюсь только я. Если больше никто не вызовется добровольцем, разумеется. Ему сейчас либо я помогу, либо никто!

Вывод один — надо помочь. А зачем?

Ответ очевиден. Дело ведь не в том, что он врагом мне приходится. Я, как лекарь… А точнее, как врач! Должен помочь ему.

Опять же, тот самый вопрос… Зачем?

Не только ради своих принципов, но и ради выгоды. Тут есть пересечение между двумя мотивациями. И если я сейчас помогу Ланскому, скорее всего, мне удастся переубедить его.

Лучше уж так. Иначе, если я проигнорирую его состояние, можно будет сказать, что я сам его убил. Хорошо ли это?

А чёрт его знает! Таких людей я не жалую. Но оказать помощь всё же хочу.

Я обошёл стол и взялся за Ланского. Первым делом усадил его прямо, откинул на спинку кресла, чтобы грудь раскрылась, и рванул тугой ворот. Пуговицы оторвались и разлетелись в разные стороны. Дышать стало легче, но ненамного, лицо его оставалось серым, губы сизыми.

Но самое главное — глаза. Залитые смертным ужасом, цеплялись за меня, как утопающий цепляется за весло. И это при том, что он меня обманывал. При том, что я выступил против него и разом ослабил всю его шайку.

Даже в такой ситуации человек надеется на помощь лекаря.

Ладно…

— Дверь настежь, — бросил я через плечо. — Обе откройте! Ему нужен воздух, а не ваши перегарные пары.

Кто-то метнулся исполнять. Я достал из правого кармана пузырёк с гофманскими каплями, отсчитал в чарку на палец воды и поднёс к губам своего главного на данный момент врага.

— Пейте. Мелкими глотками. И молчите. Ни слова, ни движения, покуда не отпустит. Гнев вас сейчас убьёт вернее всякого яда, — велел я. — Только попробуйте сейчас встрепенуться и решить меня атаковать. Сами же помрёте. И не стану лгать, я буду этому рад.

Он пил, давясь, и рука его, державшая мою руку поверх чарки, была холодной и мокрой. Страшный человек, хозяин этого подвала, гроза должников, сидел передо мной послушный, как дитя.

Что тут сказать? Грудная жаба равняет всех!

Пары эфира действуют мгновенно. Проникая через легкие в кровь, эта летучая эссенция работает как мощнейший вазодилататор. Другими словами, расширяет сосуды и снимает спазмы. Она снимает судорогу самых главных для сердца коронарных артерий, возвращая приток крови к страдающему миокарду, и одновременно угнетает чувствительность нервных окончаний. Главное — поймать грань: расширить сосуды и купировать болевой шок, но не довести пациента до полного усыпления чувств и паралича дыхания.

Отпускало его долго, две полных свечи. Я уже потерял счёт времени.

Но хрип понемногу разгладился в тяжёлое дыхание, и синяя окраска сошла с щёк. Осталась только на губах. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники, разжались. Всё это время в подвале было тихо. Только Фаддей храпел на полу да поручик стонал над столом. Мужчина с рубцом сидел на лавке, обхватив живот, и глядел на меня неотрывно. То ли убить хотел, то ли, наоборот, надеялся, что я смогу его позже вылечить.

Сейчас мне это не важно.

— Ну вот, — сказал я наконец, выпрямляясь. — Жить будете. Нынче, по крайней мере. А теперь слушайте меня все, потому что повторять я не стану.

Я обвёл глазами подвал. Слуги у стойки, пьяницы по углам, и даже единичные дворяне могли среди них затесаться, — все слышали наш разговор от первого слова, и все теперь глядели на меня. Лучших свидетелей нельзя было и купить.

— Долга за мной нет. Скажите это вслух, господин Ланской. Здесь и сейчас, при людях. Что вышла ошибка, что обознались, и что Салтыков вам ничего не должен.

Ланской глядел на меня снизу, из кресла. В глазах его, поверх пережитого ужаса, ворочалась старая злоба, но ворочалась уже бессильно.

— Нет долга… — выговорил он хрипло. — Обознались. Ничего… не должен.

— Громче! — велел я.

— Нет за Михаилом Салтыковым долга! — он дёрнулся и тут же схватился за грудь, испугавшись собственного крика. — Обознались мы…

— Вот и славно, — я кивнул. — Дальше. Из города вы съедете в следующие три дня. Человека моего, Аркадия Венедиктовича, и дом Бутурлиных забудете навсегда, как и меня. За это я забуду вас. Письма мои останутся лежать, где лежат, покуда вы не работаете в Петербурге. И последнее, — я протянул раскрытую ладонь. — Бумаги!

— Какие ещё бумаги… — начал он, и я наклонился ближе.

Но я уже обо всём догадался. Сложил начало своего пути и итог этого столкновения.

В течение часа после моего пробуждения мне было заявлено и полицейским и Бутурлиным, что я потерял свою подорожную. Я тогда ещё до конца не понимал, что это значит и чем чревато.

Более того, я не понимал, куда она могла деться. Зато теперь до меня дошло.

— Подорожные, господин Ланской. Те, по которым вы зовётесь в разных городах по-новому. Среди них есть моя, её ваш человек прибрал в июле, вместе с моими деньгами. Несите укладку, или её принесёт квартальный, а это уже совсем другой разговор будет. Разумеете?

Он смотрел на меня долго, тяжело. Потом поманил пальцем полового и просипел что-то про шкатулку в задней комнате. Шкатулку принесли, и из-под двойного дна легла на стол пачка подорожных, перевязанная бечёвкой. Дюжина чужих имён, дюжина чужих дорог. Свою я нашёл третьей сверху, по знакомому имени, и спрятал на грудь. Вот, стало быть, где гуляла всё лето голубушка!

Хорошо ещё, что ей не успели воспользоваться. Не было у них шанса. Остались в столице и не собирались выезжать пока что.

Остальную пачку я взвесил на ладони, подошёл к печи и сунул в устье, на угли. Бумага вспыхнула разом. Ланской издал горлом звук, будто это его самого положили на угли. Дюжина имён, которыми он собирался зваться дальше, чернела и сворачивалась у него на глазах.

— И вот ещё что, — сказал я, глядя на огонь. — Игру мою вы взяли краплёной колодой. Полторы тысячи с меня спрашивать совести хватило. А вернуть? Понимаю, спущены деньги, прожиты, с ветру не возьмёшь. Но походная касса при вас