Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

* * *

Восьмое сентября выпало на день ясный и звонкий, каких в сентябре отпускают наперечёт.

Город праздновал Рождество Богородицы. Плыли над крышами колокола, тянулся к обедне праздничный народ, бабы шли в лучших платках, мужики в чистых рубахах, пахло свежим хлебом от лотков, и даже извозчики бранились нынче вполсилы, по-праздничному.

Осенины! Так это зовётся. Второй сноп, конец жатвы, бабий праздник. В такой день, по-хорошему, полагалось стоять со всеми у обедни и думать о вечном.

Я же думал о другом. О шпаге.

Деньги лежали у меня на груди, во внутреннем кармане, всей своей тяжестью. Двести тридцать три рубля, отсчитанные с вечера, и ещё четырнадцать с полтиной сверху, на процент, чтобы Скопин не заупрямится из-за просрочки дня. Я шёл к его конторе через праздничный город и, каюсь, почти улыбался. Месяц эта сумма казалась мне горой. И вот она лежала в кармане, а гора осталась позади.

Вот только контора Скопина стояла запертой.

Ставни закрыты, на двери замок, и ни движения за мутными стёклами. Я подёргал дверь, постучал, выждал. Праздник, может? В этом всё дело? Восьмое число, Богородица, вся коммерция отдыхает. Досадно, но понятно. Приду завтра.

— Стучите, не стучите, барин, без толку, — из соседней лавки высунулся сиделец, от скуки готовый почесать языком. — Нету его.

— Знаю, что праздник. Завтра, стало быть.

— Кабы праздник! Не в том дело, — ответил мужчина. — Его, почитай, пару дней нету. И вчера заперто стояло, и позавчера. Приказчик его прибегал утром, в дверь ломился, как вы, да с тем и ушёл. Не появлялся, говорит, и дома нет.

Внутри у меня, там, где только что лежала тёплая тяжесть денег, потянуло холодом.

— Как это дома нет? — напрягся я.

Проклятье, шпагу вернуть сегодня надо. Не днём позже!

— А так, — сиделец пожал плечами. — Съехал не съехал, захворал не захворал, бог его ведает. У них, у процентщиков, дела тёмные.

Я стоял перед запертой дверью. И стало тошно.

Деньги есть. Все, до копейки, вот они. А человека, у которого дедова шпага, нет. Третий день. И через этого же человека шли мои дела со вдовой.

Скопин, Скопин…. Куда же ты подевался, и что мне теперь прикажешь делать?

* * *

Я пришёл в Мариинскую. Работа обычно вправляла мне голову лучше всяких размышлений, и я взялся за обход.

У койки Авдеева я остановился.

Ещё три дня назад парень шёл на поправку так ладно, что Никитин слушал его трубкой для собственного удовольствия и ничего не мог найти. А нынче он лежал плоско, дышал часто и мелко, бережёными глотками, и на скулах его горели два ровных красных пятна, которые я не люблю больше всего на свете.

— Михаил Алексеевич, а я за вами послать хотел. — Никитин возник рядом, встревоженный. — С ночи опять горит. Я уж думал, почудилось мне давеча, что лучше ему…

— Не почудилось, — я присел у койки. — Было лучше. Авдеев, где болит?

— Бок, барин… — парень говорил через два слова на вдох. — Правый… Как дохну поглубже, так и режет… И знобит, барин, к вечеру трясёт, хоть тулуп клади…

Знобит к вечеру. Я приложил ладонь к его лбу, жар был сухой, злой. Потом достал трубку и пошёл по его груди, слева направо, сверху вниз.

Слева дышало чисто, широко, почти здорово. Справа вверху жёстко, но дышало. А справа внизу не было ничего. Глухота. Немая, плотная, до самого низа, и дыхание над ней обрывалось, как обрывается голос за глухой стеной. Я отложил трубку и простукал грудь пальцами. Слева отзвук шёл гулкий, живой. Справа внизу палец бил, как в мокрый песок.

Я выпрямился и какое-то время просто стоял, глядя на красные пятна на его скулах.

Всё сходилось, и сходилось скверно. Воспаление в его груди отступило, да не ушло. Оно спряталось глубже и собрало вокруг лёгкого свою жатву. Там, за рёбрами, справа внизу, копился гной. Копился уже который день, наливался, поджимал лёгкое кверху, и вечерний озноб теперь не казался чем-то странным.

Грудь наливалась гноем. Как нарыв какой-то. Вот только если он не прорвётся, так к концу недели этот парень, выкарабкавшийся из двусторонней пневмонии, сгорит у меня на руках от простого скопления гноя, которое в моём веке решалось одной иглой и одной трубкой.

Знаю я этот диагноз. Знаю, что с ним происходит.

Но здесь…

Здесь у меня не было никакого оборудования, чтобы решить проблему. Здесь у меня был нож, гусиные перья и понимание, что грудь, в отличие от горла, прощает куда меньше. Меж рёбер идут кровяные жилы — сосуды.

И войти надо по верхнему краю ребра, не по нижнему, это я помнил руками. Операцию делать придётся, я уже заранее всё обдумываю.

И нельзя пустить в грудь воздух. Это значит — добить его вернее гноя. И резать такое в городе, где грудь отворять не решался ещё никто, значило поставить на кон разом его жизнь и всю мою репутацию.

Штосс с его бумагой наготове ждал ровно такого случая.

И всё же выбора не было.

— Михаил Алексеевич. — Никитин глядел на меня и ждал. — Что с ним? Худо?

Ответить я не успел.

По коридору загрохотали шаги, дверь палаты распахнулась, и в неё влетел Гришка. Красный, взмыленный, как после версты бегом, он обшарил палату глазами, нашёл меня и выкрикнул с порога, на всю палату, забыв всякий чин.

— Барин!.. Михаил Алексеич!.. Велено бегом за вами!.. Там… — он хватанул ртом воздуху. — Батюшка ваш приехал! Только что! Пётр Кузьмич велел, чтоб вы домой спешили!

В палате стало очень тихо. Никитин глядел на меня. Авдеев дышал своими мелкими глотками. А у меня в голове, поверх всего, ясно и холодно проступили три строки.

В груди у Авдеева зреет гной, который убьёт его к концу недели.

Дедова шпага лежит у человека, который третий день как исчез.

А внизу, в доме Бутурлиных, меня ждёт отец, который первым делом обязательно спросит про шпагу.

В этот день решится многое.

Многое… Если не всё!

От авторов:

Дорогие читатели! Благодарим каждого из Вас за интерес к серии и Вашу поддержку. На написание каждой главы уходит большое количество времени, иногда часа по три-четыре в день тратим только на поиск материалов, не