Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Барон поднял на меня глаза.

— Робек? Это который по дальним краям оспу прививал? Слыхал имя. Дельный, сказывают, лекарь, наверху отмечен, — он прищурился. — И что он?

— Взял трубку на неделю, будет ходить с ней по палатам, проверит сам. На слово он не верит никому, оттого его слово и весит. И вот моя к вам просьба, Пётр Кузьмич. Отпишите ему пару строк. Пригласите отобедать запросто, когда ему станет удобно. Познакомитесь, потолкуете. Он вам про трубку скажет сам, я в стороне постою. А вы уж после решите, класть ли своё имя рядом с его словом.

Пётр Кузьмич крякнул и заворочался в кресле.

— Мне? Первому писать лекарю? — он насупился, и я услышал знакомую сословную ноту. — Бутурлины отродясь ни к кому первыми не набивались.

— А вы и не набиваетесь. Вы удостаиваете, — я выдержал его взгляд. — Учёного человека и князья к столу зовут, и за честь почитают. Робек не проситель, сам он к вам не пойдёт. А отобедать по приглашению почтенного дома — иное дело. И заметьте, Пётр Кузьмич, этот обед может послужить хорошим началом нашего общего дела. Чего же упираться?

Последнее я ввернул с умыслом, и тот попал куда надо. Барон хмыкнул, побарабанил пальцами по столу, и в глазах его мелькнул тот самый огонёк, что я видел при слове «меценат».

— Ишь куда гнёшь… Ладно, — он придвинул чернильницу. — Пару строк черкну. Только гляди у меня, Михайло. Коли твой Робек за столом скажет, что дудка твоя вздор, я тебя засмею. По-домашнему, но засмею!

— Не скажет, — улыбнулся я.

Барон писал недолго, слегка присыпал свежие чернила мелким песком, который в этом времени использовался вместо промокательной бумаги. Затем стряхнул песок, свернул письмо и запечатал сургучом, вдавив в него свой перстень.

Я принял письмо с поклоном, чувствуя, как ещё одно колёсико встало на своё место в задуманном мной плане.

У себя я разобрал наконец дневную добычу. На столе выстроились рядком склянки из аптеки, поверх холстины легла буковая трубка, а к ним баронова записка с печатью, которую завтра я вручу Робеку. Я оглядел это хозяйство и даже усталость поуменьшилась.

День вышел урожайный. Всё, что можно было приготовить загодя, я приготовил.

Оставалось последнее, и оно ждало меня завтра. Прежде чем идти в трактир на Васильевском, надлежало сыскать в этом городе одного пропащего человечишку. Аркадия Венедиктовича собственной персоной.

Свечу я задул рано. Силы назавтра мне были нужны все до капли.

Только уснуть мне не дали. В дверь заколотили, торопливо и глухо, и на пороге возник Гриша со свечным огарком в руке. Огарок ходил ходуном, и по стенам металась его тень.

— Барин… — голос у парня сел до сипа. — Барин, вставайте. Там… там вас спрашивают. У ворот стоит. Говорит, к Михаилу Алексеевичу, по делу, которое тот знает. Дворник гнать хотел, а он ни в какую. Стоит и ждёт.

— Кто стоит? — спросил я, хотя внутри уже всё знал.

— Чужой. Морда битая, тёртая. А через щёку, — Гриша провёл пальцем по своему лицу, от скулы к подбородку, — рубец. Белый такой, приметный.

Вот, стало быть, как. До срока оставалось ещё два дня, а человек с рубцом уже стоял у моих ворот, ночью, и ждал меня. Все мои склянки лежали в саквояже, Аркашка гулял несысканный, и ни один из припасённых козырей ещё не был у меня на руках.

Он пришёл раньше. Партия начиналась прямо сейчас.

Я поднялся и стал одеваться.

— Барин, может, дворню кликнуть? — прошептал Гриша. — С кольями?

— Не надо, — сказал я. — Ступай за мной. Встанешь в сенях и носа наружу не высунешь, что бы ни услышал.

И я пошёл вниз, к воротам, навстречу человеку, к разговору с которым готовился прийти во всеоружии.

Но сейчас придётся выйти безоружным.

Глава 22

Ночь выдалась сырая и глухая. Лучшей для такого разговора и не придумаешь. У ворот тлел фонарь, охраны рядом не было. На то и был расчёт, чтобы тайным свидетелем нашего разговора был только Гришка.

Под самим фонарём, привалившись плечом к столбу, стоял он. Человек с Сенной. Я узнал его прежде, чем разглядел рубец. Аура у него очень уж неприятная. И дело не только в запахе. Просто этот мужчина умеет создать напряжение одним лишь своим присутствием.

— Поздно гуляешь, барчук, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, дворня меня до утра у ворот продержит. Хорошо, что ты решил выйти сам. Один.

— Говори, зачем пришёл, и ступай, — я остановился в трёх шагах от него. — Срок мой не вышел. Два дня ещё.

— Об том и речь, — он оттолкнулся от столба и шагнул под свет. — Хозяин велел поглядеть на тебя. Не собрался ли ты, часом, в бега. Бумаги там подорожные, лошадки… Всякое ведь бывает с должниками, как срок подходит.

Вот оно что. Не пугать пришёл, проверить. И это, между прочим, было мне даже на руку. С угрожающим человеком толковать не о чем. А в этой ситуации я вполне могу с ним поболтать.

И получить с этого пользу.

— Погляди, — сказал я и развёл руки. — Стою перед тобой, из города не бегу. В срок приду сам, куда сказано. Слово дворянина. А хозяину своему передай вот что. Разговор у нас с ним выйдет не о том, о чём он думает. Пусть готовится слушать.

— Ишь ты, — незнакомец усмехнулся одной стороной рта, той, где не было шрама. — Смелый стал. А месяц назад, сказывают, тише воды был.

— Месяц назад я много чего не знал, — я шагнул ближе, и теперь фонарь освещал его лицо сполна. — А нынче знаю. И про твоего хозяина. И про тебя, любезный, кое-что знаю, чего ты сам не знаешь.

— Это чего же? — он прищурился.

Я глядел на него ещё мгновение. Кожа с восковой желтизной, грязно-жёлтые белки, мешки под глазами, тонкая паутинка лопнувших жилок по скулам. И дыхание, которое я чуял с трёх шагов, тяжёлое, с приторной гнильцой. Печень. Сдавала она у него всерьёз.

— А то, что нутро у тебя гниёт, — сказал я буднично, как говорю больным в палате. — Печень садится. Желтизну свою в