Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов

вместе начинали на Луне, вместе прошли через несколько кризисных ситуаций, когда от их решений зависели жизни сотен людей, а счет шел на секунды. Полковник не был человеком, который паниковал или преувеличивал. Если он говорил «не успеваем», значит, так оно и было.

— Я понимаю, Иван Петрович, — ответил Круглов без промедления. — То, что вы делаете все возможное, я знаю. Но прошу об одном: постарайтесь быстрее. Здесь у меня сплошь гражданские люди. Нефтяники, ученые, врач, геолог вот, опять же… Они не бойцы. Оружие-то я им раздам, но обучить чему-то толком не успею.

Громов помолчал, и в этом его молчании было что-то тяжелое, почти осязаемое, заполнившее кабинет незримой тревогой. Потом он сказал, и голос его стал чуть ниже:

— Семен, я сделаю все, что в моих силах. Мы рвем жилы, чтобы добраться до вас, двигатели на износ. Если будет возможность — мы будем раньше. Но ты… в общем, готовься к худшему. Держитесь там. Держитесь, как только можете.

— Держимся, — коротко ответил Круглов. — Конец связи.

Экран погас, и в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом систем жизнеобеспечения. Круглов посидел неподвижно еще несколько секунд, переваривая услышанное. Шестнадцать часов. У них есть максимум шестнадцать часов до того, как Альянс высадится. Семьдесят два часа — и это, если не будет никаких неожиданностей! — до подхода «Пересвета». Получается — что? Пятьдесят шесть часов разрыва, которые им придется пережить в одиночку. Пятьдесят шесть часов борьбы за выживание, тогда как и один-то час — уже целая вечность, если у тебя под рукой только гражданские.

Он снова уставился на карту, на ее светящиеся метки, уже пересчитывая варианты. Да, база «Королев» была старой — ее построили на месте первой, временной станции. Но за эти годы в ее конструкции не прибавилось никаких глубинных тоннелей или тайных укрытий, которые так пригодились бы сейчас. Инженеры, проектировавшие ее, исходили из расчетов максимальной прочности и удобства, а не из возможности обороняться от спецназа Альянса. Никаких скрытых возможностей, никаких подземных уровней — только четыре карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, и реакторный модуль, вынесенный на некоторое расстояние. Все на виду. Все защищено — от метеоритов, от пылевых бурь, даже от марсотрясений. Не от людей.

Круглов побарабанил пальцами по схеме, намечая новые варианты. Он знал, что у них нет шансов в открытом бою, но зато у них было то, чего не было у врага: знание местности, каждого закоулка, ниши, каждого технического лаза. Можно было превратить базу в лабиринт, в ловушку, где противник будет терять время и людей, натыкаясь на засады, баррикады, тупики и задымленные коридоры.

Обстоятельно подумав, Главный решил, что гражданских — Мичурина, Нину Соболеву, нескольких техников, которые совсем не годились как бойцы, — можно будет, в крайнем случае, собрать в самом защищенном месте. Таким местом мог стать складской модуль «Гамма-1», расположенный в центре базы, с усиленными дверями и минимальным количеством входов. Там было достаточно просторно, хватало запасов воздуха. И, если все пойдет по плану, люди смогут продержаться там до прихода помощи.

Снова и снова он мысленно перебирал всех, кто мог бы возглавить оборону на разных участках. Топаз — реакторный отсек и технические тоннели. Дед — центральный переход и подходы к жилому модулю. Артем Новиков — оранжерея и лабораторный комплекс, где меньше всего людей, но есть уязвимые точки. Гоша Горелов — связь и системы управления. Сам Круглов — командный пункт, откуда он сможет координировать действия. Или… или все могло пойти не по плану, как, скорее всего, и случится.

И все-таки общая картина начинала обретать законченные очертания. Семен смотрел на нее и чувствовал, как внутри, на смену тревоге и сомнениям, приходит уверенность — вопреки всему он знал, что они продержатся столько, сколько надо. У них просто нет другого выбора.

2

Луна. 2133 год. Госпиталь на орбитальной станции «Евразия-2».

Семен открыл глаза. Первым, что он увидел, был белый, глянцево поблескивающий пластиком потолок — такой же белый, как те несколько недель его жизни, которые, как он потом понял, выпали из памяти навсегда. Врачи потом говорили, что это было все вместе: ранение и защитная реакция организма. Мозг просто не хотел помнить, как его вытаскивали из-под обломков «Селена-4», как перевозили на спасательном челноке, как боролись за его жизнь в реанимации. Он помнил только взрыв, вспышку, ударившую в глаза, а потом — гулкую пустоту, из которой его вырвали голоса и прикосновения незнакомых людей.

Первое, что Круглов спросил, когда смог говорить: «Наташа?». Ему не ответили. Врач, пожилая женщина с добрыми глазами, напомнившая Семену нянечку в детском саду Якутска, покачала головой и сказала:

— Вам нужно отдыхать, Семен Борисович. Силы берегите, хорошо?

Он ничего не ответил, потому что сразу все понял. Просто закрыл глаза и долго лежал неподвижно, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, разрастается огромная ледяная пустота. Она была похожа на ту, что бывает в космосе — пустота, в которой нет ничего, даже воздуха. Только здесь была еще и боль.

Через неделю он уже мог сидеть, подтягиваясь на подвешенных над кроватью специальных кольцах, напоминающих гимнастические. Через две — стал ходить, опираясь на поручни. Врачи качали головами и говорили, что восстановление идет удивительно быстро для человека, получившего такие травмы. Круглов их почти не слушал. Он делал упражнения, лежал под капельницами, глотал таблетки и микрозонды, ходил по коридорам госпиталя — и все это время чувствовал себя так, будто его тело двигалось само по себе, без его участия, а он сам, настоящий он, оставался где-то там, в той пустоте, которую принес с собой, в коридорах разрушенной базы.

Однажды ночью, когда он не мог уснуть, Семен вышел в коридор и долго стоял у иллюминатора, глядя на Землю, голубой шар, висящий в черноте, так близко — рукой подать. Где-то там, внизу, жили люди, которые ничего не знали о его тоске и боли. Они просыпались по утрам, завтракали, ходили на работу, ссорились и мирились, радовались и грустили. Кто-то рождался, кто-то умирал. Наверно, даже делали важные открытия, которые принесут пользу. Молодцы, в общем. А он был заперт здесь, на орбите, и чувствовал себя призраком, отделенным от всего живого невидимой, но непроницаемой стеной.

«Что теперь, Семен? — спросил он себя, глядя на Землю. — Что делать будешь?» Ответа не было.

Он вернулся в палату, лег, уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей — о работе, о людях, о том, что он должен делать дальше. Себя он не жалел, не