Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов

Круглов налил в две фаянсовые кружки чаю — горячего, крепкого, почти черного, — поставил одну кружку перед Новиковым и уселся напротив. Некоторое время они прихлебывали чай молча, коротко поглядывая друг на друга поверх горячего пара. Потом Круглов сказал:

— Ты знаешь, Артем, я ведь не всегда был таким, как сейчас. Ну… — он поискал слова, пожевал губами. — Дубовым таким не был. Было время, когда я смеяться умел, в полный голос, а не как сейчас, когда уголком губ покривлюсь на шутку, да и хватит. Умел шутить, смеяться, радоваться семейной жизни умел.

Он замолчал, потом будто выдавил из себя — хрипло, скороговоркой буркнул:

— Когда у меня эта семья была.

Артем едва не поперхнулся глотком чая. Застыл истуканом с кружкой в руке, не зная, что ответить. Конечно, он знал историю Круглова — да все на базе знали о том, что случилось на Луне, о его жене, о той страшной аварии. Но сам Главный никогда не говорил об этом вслух. Никогда.

Круглов помолчал, глядя куда-то на полку, где стоял старый шлем с треснувшим визором. Потом заговорил снова — неторопливо, словно перебирая в памяти старые фотографии:

— Я ведь вообще не собирался в космос, когда был молодым-то. На Землю смотрел. Родился и вырос в Иркутске, в семье геологов. Отец — начальник партии, мама — геофизик. Мы жили в Абакане, в прапрадедовском деревянном доме на окраине, с большой печкой и садом, где росли яблони. Потом Якутия. Сибирь до сих пор люблю, просторы такие, запахи, тайга… нигде больше такой нету, как у нас. Хотел стать изыскателем, как отец. Как Кошурников, слыхал про такого? Ходить по тайге, искать, где дороги новые пройдут, где энерготрасса, а то и город встанет. Вот это казалось мне настоящим делом.

Он усмехнулся, отхлебнул чай и продолжил:

— Я поступил в Томский политехнический, на геологоразведочный факультет. Учился хорошо, конечно, но без особого блеска — больше любил практику, полевую работу, чем эти аудитории. Как лето, так сразу уезжал в экспедиции, жил в палатках, ходил по сопкам. А потом… за одну весну все изменилось.

— Как так вышло? — спросил Артем, чувствуя, как его невольно захватывает этот рассказ.

— Как вышло… Случайность. — Круглов пожал плечами. — Я на пятом курсе был уже, когда к нам в институт приехала комиссия из Звездного городка — искали людей для новой лунной программы. Нужны были не пилоты или орбитальщики, таких хватало — а геологи, геофизики, специалисты по грунтам. Изыскатели тоже. Я в это время уже должен был быть в экспедиции, но вылет задержали на два дня, так что я оказался в Томске. Отец позвонил, сказал мне: «Сын, это же какой шанс! Ты всегда хотел посмотреть, что там, за пределами Земли. А теперь у тебя есть возможность не просто посмотреть — а работать там, да еще и по изыскательской части». Я сначала отнекивался, думал: «Ну какая Луна? Я сибиряк, мое место — здесь, я для этого и учился». Но отец все-таки настоял. Он у меня всегда был таким — убедительный мужик. Сказал мне: «Ты должен попробовать. Если не получится — вернешься. А если получится — будешь там, где никто из нас не был».

Он замолчал, потом продолжил, и голос его стал тише:

— Я подал заявление и прошел отбор. Как-то само собой получилось. Потом обучение, подготовка. И в двадцать шестом году я впервые оказался на Луне. Помню этот момент до сих пор: мы вышли из струнника, и я увидел Землю, висящую в черном небе. Вспомнил Гагарина, который после полета говорил о том, какая наша планета хрупкая. Прав был Юрий Алексеич на все сто. И отец мой был прав, тогда я это понял. Стало ясно, что это — мое место. Что я должен быть здесь.

Он перевел дыхание, посмотрел на Артема, и на его лице вдруг мелькнула неуловимая, почти мальчишеская улыбка:

— А потом я встретил Наташу. Будущую жену. Она геологом была. Работали вместе на «Селене-2», потом нас перевели на «Селен-4». Она была… Умной была, дерзкой, смешной. И первой красавицей среди своих подруг с базы. Я сразу влюбился, хотя себе долго не признавался, ходил гордый как аршин проглотил, а сам думал: ну что я ей скажу? А она… Однажды просто посмотрела на меня и сказала: «Сема, ты очень серьезный, ты знаешь? Тебе не помешало бы иногда улыбаться. Хочешь, научу?»

Круглов рассмеялся — коротко, хрипло, но в этом смехе было столько тепла, сколько Артем никогда не слышал в голосе своего начальника.

— Я улыбнулся. Впервые за долгое время. И с тех пор часто улыбался, когда она была рядом. А когда ее не стало… — Он махнул рукой, не договорив.

Артем молчал, чувствуя, что в этом разговоре есть что-то, что выходит далеко за пределы обычной субординации. Главный говорил с ним сейчас не как начальник с подчиненным, а как старший товарищ с младшим, как мужчина с мужчиной.

— Ты, Новиков, хороший парень, — сказал он наконец, и голос его мгновенно вернулся к обычной деловой интонации. — И специалист отличный, я это знаю. Хватка у тебя есть, голова варит, руки из правильного места растут, а опыт дело наживное. Но ты должен понять, что такое — быть командиром и отвечать за людей. А люди за тобой пойдут, я это вижу. Так что… не перебивай сейчас, понял? Так что, если со мной что-то случится, ты возьмешь командование на себя. Дед — он мужик крепкий, но не командир. Топаз — да, опытный, надежный, и сейчас он мой заместитель — но пусть он лучше будет твоей правой рукой. Он знает технику, но в управлении людьми ему не хватает… гибкости, что ли. А ты справишься.

Артем сидел молча, чувствуя, как внутри все стынет от малодушного страха. Он хотел было запротестовать, сказать, что Круглов не имеет права говорить так, что он не может взять и погибнуть, что они все выживут, что «Пересвет» успеет вовремя…, но слова застряли в горле. Главный был не из тех, кто зря тратит слова. Если он сейчас говорит так, значит, действительно считает, что ситуация может обернуться худшим образом. Значит, он готовится к самому страшному.

— Я справлюсь, Семен Борисович, — наконец сказал Артем, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но вы уж постарайтесь, чтобы не случилось. Мы без вас — как без рук.

Круглов криво усмехнулся, в два глотка допил остывший чай и ответил:

— Постараюсь, Новиков. Но если что — ты будешь